Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 73)

Приближался фашист. Кузьма Никитич ходил по хатам, качаясь на деревяшке, и говорил:

— Смотрите, бабы, с голоду подохнем. Хлеб нужно убирать по силе и в землю прятать.

К тому времени, как заявились фашисты, в Грушах уже напрятали в землю и хлеба и сала. Ровненько притоптанную землю можно было увидеть и в сараях, и в хатах, и в огородах между яблонями.

Маруся и у себя успевала управиться, и к Пашке бегала помогать. У Пашки силенки недоставало, как и у ее матери, и Маруся таскала им мешки.

А как нагрянули немецкие солдаты на машинах, так и притихли Груши. Ту часть деревни, которая ближе к дороге, солдаты заняли под квартиры. А жители перебрались в другую часть деревни — к лесу. Председателя Кузьму Никитича немцы отвезли в город и там расстреляли. Узнали, что он партийный. Жена его убивалась, Маруся старалась хоть как-нибудь ее утешить. Когда весть о расстреле председателя пронеслась по деревне, Ефим шапку в охапку и исчез. Он ушел в Щюри и жил у своего знакомого, деда Петрухи.

Пробыли гитлеровцы в Грушах шесть месяцев. Когда же их выгнали и бабы да ребятишки забегали от хаты к хате, не пряча радостных слез, — половины деревни и в помине не было. От колхозных коровников и конюшен остались только длинные грядки глины, притрушенные снегом. Немцы в лес не ходили, а ломали на дрова строения.

Пашка дурочкой стала. Ее немцы на машине увезли раз куда-то, откуда она добралась домой через два дня полузамерзшая. Билась посередине хаты, голосила. Ночью не спала, а все науськивала кобеля на кого-то в огороде. Мать ее даже боялась оставаться ночью у себя в хате и убегала к соседям.

— Прокрадется она в сенцы, — рассказывала разбитая горем женщина, — притулится к дверям и стоит, прислушивается. Потом завизжит, затопочет ногами, вскочит в хату, двери закроет на крючок и опять стоит. И так всю ночь…

3

К весне в Груши прислали из района человека. Он собрал колхозников посередине деревни и сказал, что зовут его Василием Ивановичем и что его рекомендовали к ним председателем.

Новый председатель своим видом вызвал у баб жалость. Был он худ, и лицо его было обожжено. Гимнастерка на нем и брюки заношены, а сапоги сбиты. Когда Василий Иванович сказал: «А где бы мне остановиться?» — Маруся молвила: «Идите к нам — у нас свободно будет».

За время оккупации Маруся крепко извелась. Она боялась, что немцы над ней надругаются, и все пряталась на печи или в погребе. После Пашкиного горя они с Нюркой покоя не знали и бегали друг к дружке прятаться. У Нюрки тем было безопаснее, что полна хата детишек. Солдат глянет на печь, а оттуда на него испуганные детские лица смотрят, он и уйдет, а за детьми девки скрывались.

Новый председатель с бабами не умел разговаривать, а если и говорил когда перед народом, то в разговоре обращался все к старикам или к Ефиму, который вернулся домой сразу же по изгнании фашистов. Ефим вел долгие беседы с Василием Ивановичем и старался помочь ему разобраться в сельских делах.

К пахоте Василий Иванович съездил в район и передал в аренду часть колхозной земли городу. Ему в районе вначале не разрешили отдавать землю, говорили, чтобы он всю засеял. Но Василий Иванович уперся и заявил:

— Мы всю землю не освоим, только испортим, а городу она пригодится:

Городские организации с удовольствием забрали землю под огороды.

Еще надумал председатель одно дело. Баб на коровах послал пахать мягкую землю под яровые, а присланный из МТС трактор на три дня пустил пахать пойменный луг, который тянулся вдоль реки к самым Щюрям. Сам же он с Ефимом съездил в город и привез семян конопли. Засеяли в ту весну коноплей весь луг. Василий Иванович пытался толковать бабам про какую-то выгоду, которую они получат от конопли, но бабы не верили ему. Меж собой говорили:

— Черт! А жрать чего будем? Конопляник нашелся.

— Эка! Хлеба посеяли с гулькин нос, — говорит, с хлебом будем.

Только Ефим поддерживал нового председателя. Когда появились всходы, он уговорил девок, чтобы шли ухаживать за коноплей. Василий Иванович никому не давал покоя. Сам лазил по полю, заставлял, не жалея всходы, оставлять по одному ростку. Бабы ругали председателя за его непоседливость, но в то же время и жалели. Иной раз та или иная бабенка соберется удрать в лес за хворостом или в город на базар, да столкнется с председателем. Тот посмотрит на нее, баба плюнет в сердцах да и отправится на поле.

Все лето бабы возились с посевами. Василий Иванович то веселее становился, а то снова ходил хмурый. Маруся видела, как Василий Иванович, голый по пояс, страшно худой, оглядывал себя. А меж ребер у него увидела она прямо мясо, чуть-чуть только затянутое тонкой кожицей. Маруся испугалась, но Василий Иванович объяснил ей, что рана старая, заживает и скоро совсем заживет.

За обедом Маруся всегда лучший кусок ему подавала.

Вел себя председатель странно. За вечер, случалось, слова не вымолвит. Нюрка придет в хату, приведет за руку Пашку и сидит калякает.

Председатель либо пишет что-то, либо читает. А то примется ходить туда-сюда из угла в угол. И не было того, чтобы взял да пошутил с девками.

Платоновна кончит крутить ручную мельницу, опустит руку, чтобы отошла, и скажет шепотком:

— Помешанный, право, какой-то, вот походит так, посидит или полежит — и снова читает…

По ночам стал председатель кашлять, да так кашлял, будто внутри у него все наружу просилось. Маруся и без того плохо спала ночами, думала про мужа, а тут совсем не могла уснуть. За все время получила она от Гриши четыре коротеньких письма. Перечитывала эти письма по многу раз и плакала над ними. Боялась — убьют Гришку.

4

К осени туго пришлось грушинцам. Еле-еле дотянули они до урожая. А как убрали посевы, так и вышло все точно так, как говорил председатель. В ближних деревнях головами только качали. Да и как же! В том колхозе выдали по двести граммов зерна на трудодень, в том по сто, а в другом и совсем ничего не получили колхозники: едва-едва выполнили заготовку. А в Грушах выдали по три килограмма на трудодень, да еще денег дали!

С ярового поля собрали хлеб и рассчитались с государством. А конопляное семя свезли в район и обменяли на пшеницу. Оказалось, что дорогое конопляное зерно нужно государству позарез. Да еще тресту продал грушинский колхоз — опять же деньги.

Василия Ивановича даже в газете пропечатали. Да вдруг все изменилось.

Вызвали председателя в райзо и сказали ему, чтобы он больше на трудодни хлеба не выдавал.

— Как так? — спросил Василий Иванович.

— Так, — ответили ему, — не имеешь права. Район в прорыве, и хлеб должен быть на счету.

Василий Иванович не согласился, вспылил и в конце концов хлопнул дверью и ушел.

Вернулся он тогда в Груши сам не свой, собрал правление и говорит:

— Сегодня семена засыпать, а весь оставшийся хлеб раздать на трудодни.

Сказал, а сам трясется весь. От всей этой кутерьмы ему совсем плохо стало. С постели почти не поднимался. Платоновна и Маруся заставляли его пить кипяток с травами, а он улыбался слабо, глядя, как бабы суетятся, и говорил, что травы ему не помогут. Вскоре председателя свезли в районную больницу. У него открылась рана в боку.

Не любила Маруся ходить в город, а тут сама тащила туда Нюрку. Носили они лепешек, яблок, а то и яичек. Маруся знала от Ефима, что родных у Василия Ивановича не было в городе. Василий Иванович брал гостинцы и говорил, что скоро выздоровеет. А недели через две, когда пришли в больницу, узнали, что Василий Иванович помер.

В колхозе появился другой председатель…

Новый председатель строгость ввел. Все, что замечал, записывал в особую книгу и каждую субботу призывал к себе провинившихся и ругал их. Грозил судом. Соберет баба для продажи на базаре что-нибудь, чтоб продать да купить тряпок детишкам или себе, спросится у председателя, а тот скажет:

— Я вот сижу тут с вами, никуда не хожу, и вы работайте, а с базаром успеете.

Ну, баба не пойдет. А в другой раз без дозволенья — ходу в город. А председатель цоп ее: попалась, голубушка, думаешь, я не вижу?

Увидел председатель, что разговорами делу не помочь, и начал кое у кого землю приусадебную отрезать. Взвыли бабы. А однажды ночью инвалиды-фронтовики припугнули председателя. Тот не стал с ними разговаривать, добежал до хаты, заперся и все кричал:

— Хамы, разбойники, посажаю!

Наутро умчал председатель в район. Судиться хотел. Дошло дело до области. И как дошло, председателя убрали куда-то.

Зимой все покрывал снег, а когда снег сошел, началось беспокойство, с подростками горя набрались.

У обочин дорог, в лесу, по садам — всюду валялись гранаты, снаряды, прямо кучами. Убирать их убирали, да все сразу не уберешь. И почти ежедневно где-нибудь бухало. Застывали лица матерей, и у каждой в глазах вопрос: «Чей?»

А там бежала стая ребят к какой-нибудь хате:

— Тетка Феньк, бегите, Ваньку разорвало!

Или:

— Тетка Настя, тетка Настя, вашего Митюню в район увезли!

— А-а-а! — завывала безумно тетка Настя, понявшая, что ее Митюня «довертелся».

— Да вы не ревите, тетча Настя: Митюне только глаз вышибло, а руки-ноги целы!

— Ах, пропади вы!..

Стая мальчишек разворачивалась и, взбивая босыми ногами пыль, неслась к тому месту, где бухнуло.

Там неслухи усаживались в кружок, и тут же шел разговор: