Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 75)

— Так как же, Аркадий Павлович?

— Что такое?

— Съездить бы — я зараз…

— Ну ладно, смотри только — Маньку запрягай.

— Это уж как же иначе, — отвечал быстро Ефим, поправлял упряжь и, что-то ласково бурча кобыле, съезжал со двора.

Утром дожидался Ефим уборщицу Степановну, наказывал ей, чтобы она в обед и вечером напоила кобылу и засыпала овса в ясли.

Распорядившись, Ефим бежал к себе в комнату, выносил оттуда чувал; тужась, укладывал его на дно телеги, прикрывал сенцом, сам усаживался сверху, трогал вожжи и напоследок бодро спрашивал:

— Ну, хозяйка, не забудешь?

— Поезжай, справлюсь. — отвечала уборщица.

— На кобыле поехал, вишь, повез чего-то…

— Да еще деньги получает. Сказывала Филипповна — по четыреста рублей в месяц.

— Весной огород вспахал и себе и Маруське. И в уборку на кобыле приедет.

— Уж куда лучше!

Заехав к себе во двор, Ефим кричал лихо:

— Эй, старая! Принимай гостя!

Филипповна, не спавшая ночь от бессонницы и прикорнувшая только на зорьке, просыпалась, гремела задвижками и, приговаривая:

— Ишь, в рань-то какую, — уходила в хату.

— Рань! Рань! — брюзгливо повторял Ефим, развязывая чувал. Вытягивал из чувала мешочки и сносил их в хату.

В мешочках Филипповна находила овес, муку, печеный хлеб. Все пересматривала, между делом сообщала последние новости и уносила все в кладовую.

Посидев дома, Ефим шел к сестре. Зайдя в хату, он произносил:

— А ну, кто жив?

— Ан ты, Ефим? — спрашивала Платоновна с печки.

— А то кто ж? Гостинца привез… Как ты тут дышишь?

Платоновна свешивала сухие ноги и снова повторяла, шамкая:

— Ан это ты, Ефимушка, приехал?

— Вот тебе на!.. Совсем, видать плоха стала… К доктору поедешь?

Платоновна отвечала:

— Доктора не надо.

— Ну, не надо так не надо. Где ж Маруська?

— Знать, на поле… Председатель ноне сзывал навоз возить…

Посидев, Ефим оставлял на столе узелок с сахаром и уходил. А вечером отправлялся к кому-нибудь из мужиков. Там распивалась поллитровка и шел разговор о жизни.

Нюрка, Марусина подруга, тоже подумывала, как бы попасть в город. Только ей хотелось не так устроиться, как, например, Верка Пузырихина. Верка жила в городе у доктора домработницей. На деревне знали, что ест Верка за одним столом с доктором, что жена доктора уже справила Верке два платья по городскому фасону. Знали, что и деньги платят Верке и та на эти деньги покупает хлеб, сахар и привозит матери.

Нюрка не хотела так устраиваться, потому что со своим норовом все равно не ужилась бы в домработницах. Да и на деревне поговаривали, что, мол, охотно берут в домработницы или еще совсем молодых девчонок, или старух. А Маруся и слышать не хотела про такую работу.

У Пашки в голове немного просветлело, она уже не билась и по деревне не бегала. Работала в колхозе, но тоже была согласна устроиться куда-нибудь на работу в городе. Куда именно — она не знала, во всем надеялась на подруг. Разговаривала она мало, будто боялась своего голоса. И везде и всюду старалась держаться поближе к Марусе.

Ефим рассказывал, какие работы можно отыскать в городе. Но девки все как-то не решались. Все-таки здесь свой колхоз, здесь родились, выросли.

Когда уезжал Ефим, девкам становилось совсем грустно. Подросшая молодежь пела песни на деревне, ходила компаниями по улицам. У молодых были свои веселые мысли — в город учиться поехать.

В Марусиной хате, едва стемнеет, ложились спать, а Нюрка убегала из деревни, туда, где ожидал ее семнадцатилетний парнишка Васька. Они уходили к реке и расходились за полночь поодиночке: Васька не хотел, чтобы знали, что он гуляет со «старухой».

Зимой Платоновна совсем расхворалась и с печи днем не слезала. А ночью проберется меж спящих в обнимку девок и сядет к окошку. А за окошком белым-бело. Иной раз метель умчится за лес, и тишина наступит. Видны нахлобученные шапки снега на хатах, распухшие ветки деревьев. Тишина… Но вот заметет, завоет в сенцах, и ничего не видать из окошка.

Однажды в такую ночь и померла Платоновна. Забиралась она обратно на печь, поставила ногу на табуретку, да неловко как-то почувствовала себя. Похилилась, скребнула скрюченными пальцами по стене, упала и испустила дух.

Схватились девки, забегали, заохали, да что толку-то.

Похоронила Маруся мать и совсем притихла. Молчалива стала, как Пашка. Раньше, работая в колхозе, на людях, и слово бойкое скажет, и зубами блеснет… А тут умолкла.

Много мыслей одолевало ее. Мысли были неспокойные и непохожие на прежние. Раньше она ждала Гришку, и все надежды плелись вокруг него. Думала Маруся, что вот он приедет — и весело станет на душе, вдвоем с Гришкой они и работать будут, и праздновать, и колхоз подымать, и свое хозяйство поправят. Ждала Маруся, что у нее будут дети. Много, много было надежд… «А теперь что же будет, — думала она, — и завтра одна, и послезавтра одна, и всегда одна?»

После работы Маруся медленно шла домой. Издали видела слепые окна. Поравнявшись со своим плетнем, сворачивала с дороги, пробиралась по колено в снегу к крыльцу и, брякнув щеколдой, входила в темные сени, потом в темную комнату. Совала кочергу в печь, разгребала угли, дула на них и от бумажки зажигала каганец. Стояла, облокотившись о припечек, — молодая, сильная, — смотрела на двигающиеся тени в углях да прислушивалась к чему-то…

Не выдерживала тишины — бежала к Нюрке. Но и там не находила отрады. Маленькие детишки баловались, бабка кричала на них. Нюрка у себя дома была хмурая и неразговорчивая. Посидев молча, девки шли на деревню, потом к Марусе и коротали тихо время.

Но иногда прорывалось что-то у них в груди. Маруся рылась в сундуке, надевала залежавшуюся праздничную юбку, гляделась в зеркальце. В хате собиралась молодежь. Нюрка отчаянно колотила каблуками земляной пол. И Маруся пускалась в пляс, разбрасывая отчаянно руки, глядя, как сумасшедшая, в одну точку.

Порыв пропадал, девки затихали, веселье кончалось. Маруся выпроваживала гостей из хаты и ложилась спать.

В ту пору объявили в деревне о вербовке людей на лесоразработки. У приехавшего из района вербовщика расспрашивали про условия: сколько платят, дают ли одежду, есть ли жилье. Вспомнили в Грушах, что когда-то давно, еще до войны, сгорела хата деда Парамона и вся его семья, кроме малых, завербовалась в лес. Так через два года вернулись сыновья Парамона с женами своими, и построили две хаты, и покрыли их железом.

Ефим советовал девкам попытать счастья. И те написали заявления.

6

Поехали из Груш на лесоразработки десять человек. На вокзале были люди со всей области. Шумели, кричали, голосили и, наконец, поехали.

В вагоне, где устроились Маруся, Нюрка и Пашка, находились одни вербованные. Мужиков совсем не было. Все бабы да девки в летах.

— В соседнем вагоне аж три мужика едут, — говорили бабы.

— Сюда б хоть одного!

— Эвон с нами сопровождающий едет же.

Сопровождающий, одетый по-городскому, ходил по вагону, сулил бабам всякого хорошего, зорко глядел на них. Потом примостился рядом с грушинскими. Те спрашивали:

— Долго ли ехать?

— Суток трое по железной дороге, а там машиной.

— Ох-те!..

— Это еще хорошо, если трое только, а вот как придется сидеть на пересадках, вот тогда поохаете, — утешал сопровождающий.

Ехали.

На первой же большой станции вербованные высыпали из вагона вместе со своими сундучками и мешками. Сопровождающий бегал куда-то, потом появился и сказал, что ночь придется, тут переждать. Маруся, Нюрка и Пашка со своими мешками бродили по вокзалу.

— Ты гляди — как в церкви, — говорила Нюрка, останавливаясь посередине зала и глядя вверх. Смотрели. На стенах и на потолке были нарисованы разные картины.

— Как же это туда залазили? — спрашивала несколько раз Пашка.

Городской мужик с двумя чемоданами наскочил на них:

— Чего рот разинули? Не видите, что ли?!