Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 76)
Маруся и Пашка посторонились. Следом за мужиком прошла красивая баба в платье в обтяжку. Девки смотрели ей вслед, хихикали.
Когда наступила ночь, принялись они искать место, где бы поесть да соснуть. Но такого места не оказалось. Зал ожидания был очень мал, и люди там сидели и лежали на полу. Негде было ногой ступить.
— Дом большой, — сказала Маруся, — может, есть еще какие комнаты.
Ходили, искали, но не нашли. Сунулись было в ресторан, да постеснялись: там нужно было покупать, а у них свои харчи. Еще немного побродили и вышли из вокзала. Увидели в скверике несколько знакомых баб из своего вагона. Подошли к ним и примостились на траве. Но поспать не удалось. Едва задремали, прижавшись друг к дружке, как подошел милиционер и сказал:
— А ну, гражданочки, вставайте, вставайте, — спать не положено тут.
— Да мы трошки, — сказала Маруся.
— Трошки, трошки, а как ограбят вас — это будет трошки!
Девки испугались, и сон мигом улетел. Разговоры про воров еще в вагоне не давали бабам покоя, но думала Маруся: «Брехня, где они, воры?»
А тут сам милиционер сказал. Нужно, значит, ухо востро держать. Так и не спали при пересадках. В вагоне же держали мешки под рукой, а ложась спать, клали их под голову.
Сопровождающий оказался бывалым человеком. По его рассказам выходило, будто он всю страну объездил вдоль и поперек. Рассказывал он много. Особенно распалялся, если слушала Маруся. Случалось, рассказывал такое, что девки помоложе краснели, отворачивали глаза и прыскали смехом. Сопровождающий пытался ластиться к Марусе, но та гнала его, и он отстал. Нюрка же позволяла ему хлопать себя по спине и выходила с ним в тамбур подышать воздухом. Из тамбура она прибегала раскрасневшаяся, весело ругая сопровождающего.
В вагоне пели песни. Соберутся бабы одна к одной и затянут грустную-грустную. А то вдруг какая-нибудь взмахнет рукой, закинет голову и выпалит:
Тут же разом подхватывали другие голоса, и казалось, не будет конца-счету припевкам.
Не доезжая Вологды, высадились. Сутки ждали машин. Наконец те прибыли. Бабы уселись в кузова и покатили. Дорога шла все лесом. Сопровождающий сел в кабину той машины, на которой ехали грушинские девки. Когда проезжали через какую-либо деревню, машина останавливалась. Шофер и сопровождающий бежали искать магазин.
— Ну, бабоньки, слазь, пошли подкрепимся, — звал сопровождающий, махая полевой сумкой.
— Мы со своим, — отвечали с машины.
— Да вы что, никак на всю жизнь набрали?
— Иди — тебя покормим, если что…
Маруся, Пашка и Нюрка ели вместе. Развязывали узлы, доставали хлеб, вареную холодную картошку. Деньги, какие получили при отправке, девки ухлопали на «обужку и одежку». Едой же запаслись дома. У иных баб было сало и вареное мясо.
На вторую ночь тряски по изъеденным колесами дорогам лес стал редеть. Впотьмах проползли мимо молчаливые избенки, окруженные редкой изгородью. Еще проехали лесом и остановились.
— А ну разгружаться, красавицы! — весело кричал сопровождающий.
Бабы сидели не двигаясь: угрелись, сплюснувшись друг с дружкой, а тут слезать! Кругом лес, темнота, дождь моросит…
— На леший нам слезать-то! — сказали бабы.
— Эге! Понравилось кататься! Слышь, говорю, приехали домой — слазьте.
— Выгружайтесь, выгружайтесь, — говорил шофер.
Бабы зашевелились, заохали, потуже затянули платки и, наконец, кряхтя, перевалились одна за одной через борт кузова.
— Засиделись, красавицы, — бурчал шофер добродушно, — ишь вон: камеры поспускали от вашей тяжести. Небось в каждой по центнеру с лихвой, — приговаривал он, стукая каблуком по шине.
— Ты бы взвесил, узнал бы, — отвечали бабы.
— Ох, ноженьки затекли, девки-и-и.
— Ничего! Размаешь!
Грушинцы первыми пошли за сопровождающим.
— А где же остальные наши? — спросила Маруся.
— Какие ваши?
— Грушинские, они на другой машине ехали.
— Ну, те не сюда попали. Их на другой участок назначили. Вот и пришли, — сказал сопровождающий.
Недалеко от дороги увидели длинное строение — крыша углом. Света в окнах не было.
— Эй, Грибов! Федор Иваныч, а Федор Иваныч! — кричал сопровождающий где-то рядом в темноте. — Вот черт, спит, видно, — проговорил он, появляясь перед Марусей. — Постойте тут, я сейчас к лесорубам зайду, — добавил он и исчез за деревьями.
— Вот темень-то, — вздыхали бабы.
— И слякоть… Когда ж он только перестанет, тот дождь-то, сыпет и сыпет!
— Чай, тут будем жить?
— А то ж…
Пашка жалась к Марусе. Ей было холодно.
— Озябла? — спросила Маруся.
— Не… так что-то…
Маруся обняла подругу, прижала к себе.
С той стороны, куда ушел сопровождающий, послышались шум и голоса.
— Захар опять сегодня бушевал, — говорил незнакомый голос, — в город ездили…
— Мне людей устроить надо и уезжать, — говорил сопровождающий. — Тебе ж звонили из леспромхоза?
— Да вы не волнуйтесь. Белье чистое есть. Сена вчера привезли — всем на матрацы хватит.
— Надо ж было приготовить да протопить. Ведь промокли люди.
Федор Иваныч ничего не ответил, долго искал ключ в карманах, бормотал что-то и наконец открыл дверь.
— А ну, доброта, заполняй барак, — сказал он.
В бараке оказалось совсем даже неплохо. В обе стороны от дверей шел коридор. Маруся и Пашка свернули направо и вошли в первую дверь. В комнате стояли четыре койки без матрацев. Посередине белел новый некрашеный стол. Девки сложили на пол мешки и присели.
7
Понравилось грушинским девкам на новом месте. А чего ж? Работы — пропасть. Обрубили ветки со ствола, отволокли эти ветки в сторону до кучи — знают, что за это получат деньги. Придет машина за лесом из города, грузчиков не хватает. Мастер кричит:
— А ну, бабы, кто на погрузку?
Маруся с Нюркой тут как тут. Зачем упускать случай? Стволы лежат — не убегут, а за погрузку мастер сразу прикинет по десять рублей.
— Ух и жадны же, черти, до работы, — ворчал мастер. — Рожать не будете! — кричал он бабам.
— От тебя, что ли? — бойко отзывались бабы.
— Ох, хохлушки, ай, хохлушки, — качал головой мастер, следя невольно за сильной и стройной Марусей.
Маруся работала в паре с пильщиком Захаром. Он валил деревья. Маруся обрубала ветки да расчищала места для порубки. В первые дни она уставала здорово. Иной раз, бывало, придет вечером, сядет на койку и шевельнуть рукой-ногой не может: все болит. Нюрка да Пашка тоже охают: