Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 71)

Маруся

В. Ф. Пановой

1

Если днем было очень жарко, то после работы грузчики шли купаться. Они купались прямо у дороги, и проходившие мимо бабы и девки отворачивали носы в сторону от реки.

Маруся же уходила дальше по берегу, туда, где росли кусты и не было людей.

Там она раздевалась и сходила в воду. Смыв с тела пот и пыль, она еще долго плескалась для удовольствия, потом отжимала воду из своих густых черных волос, одевалась и шла домой.

Жила она в будке-домике. В этом доме жил когда-то сторож, молодой парень без ног. Но когда база расширилась, вход перенесли на другое место и там, при входе, поставили новую сторожку и устроили проходную.

Старый домик вначале пустовал. Его даже хотели снести. Но потом передумали, так он и стоит на отшибе и пока никому не мешает.

Было объявлено рабочим, что тот, кто желает поселиться в домике, пусть напишет заявление и принесет в контору. В конторе были удивлены, когда первой пришла с заявлением Маруся. Начальник базы знал, что Маруся живет в новом общежитии, что комната у нее светлая и просторная.

— Оглоблина, — сказал он, глядя в бумажку, — почему вы не хотите жить на старом месте? Ведь комната неплохая?

Маруся ничего не ответила на это, а только сказала спокойно:

— Если можно, переселите.

— Много охотников найдется на вашу комнату, тогда поздно будет, — предупредил начальник.

— Подпишите, — сказала Маруся.

Начальник пожал плечами и подписал. Человек он был занятой, и в капризах бабьих разбираться ему было некогда.

В тот же день Маруся принялась хозяйничать на новом месте. Прежде всего она поскоблила и побелила стены. Затем вымыла пол. Уже ночью протопила жарко плиту, выгнала вон нежилой воздух и ушла в общежитие, оставив раскрытыми дверь и окно.

А на следующий день перебралась на новое местожительство со всем своим барахлом и сынишкой Петькой.

Петька был ребенок здоровый, спокойный. Он мог целыми часами сидеть на одном месте, лишь бы вокруг него лежали игрушки — лоскутки, машина, попугай.

Когда Маруся жила в общежитии, с Петькой возилась девочка Валя, дочь мастера, жившего по соседству с Марусей, через одну комнату. После того как Маруся перебралась в домик, Валя продолжала навещать Петьку.

Она таскала его во двор на солнышко, играла там с ним и кормила его. Маруся просила девочку, чтобы та заставляла Петьку есть. Девочке Петька служил куклой. Она усаживала его где-нибудь под крыльцом, окружала куклами, говорила:

— Ну, Петя, посмотри, как Катя и Таня сидят смирно. Почему же ты вертишься?

Или:

— Дети, кто не будет обедать, тот вырастет глупым и будет плохо учиться.

Иногда девочка отлучалась, и Петька оставался один. Тогда он ложился на живот и полз. Испуганная Валя отыскивала беглеца где-нибудь под штабелями бревен или среди поленниц дров, обхватывала его своими тонкими руками и, приседая от тяжести, тащила к дому, причем Петьке было все равно, несла ли его Валя вниз головой или вверх. Если вниз — щеки его надувались, краснели, но глаза смотрели изумленно на мелькающую землю.

А кормила она его так: клала на спину, чему Петька и не думал противиться, и ложкой запихивала ему в рот молочную кашу.

Когда Маруся приходила с работы, начиналось новое кормление.

— Тетя Маруся, — говорила девочка, собирая свои игрушки, — Петька есть не будет, он сейчас только срыгивал.

Но Петька, очутившись в знакомых теплых руках, ел. Сидя на коленях матери, он улыбался от удовольствия и глотал все, что давала ему Маруся.

Потом она умывала его и сажала на кровать. А сама принималась штопать, шить, готовить на завтра, на утро, поесть. Возится, возится — разогнет спину, откинет волосы с глаз и стоит, смотрит на сына. Смотрит, смотрит — да вдруг подбежит к Петьке и начнет тискать его, целовать да что-то шептать непонятное, нежное…

А ложась спать, Маруся рассказывала притихшему под рукой сыну про далекие места, где теплые вечера, где поля, луга и где не бывает тоскливых дождей…

Уж и Петька заснет, а она все говорит, говорит. Приходил к ней сон, одолевал ее, она вздыхала и засыпала…

2

Родилась Маруся в деревне Груши Курской области. Отец у нее помер за два года до войны. В ту пору Маруся уже считалась девкой на выданье. Мать, Платоновна, старалась строже с ней быть. Скажет вечером: «Маруська, допоздна не таскайся!» — «Ладночки», — бросит дочь, а сама за плетень и ходу туда, где парни да девки песни поют. Был бы мужик в хате, тот бы спокойненько: «Маруська, смотри — завтра рано вставать!» И глядишь — как миленькая угомонилась бы пораньше.

Через три хаты от них жил Ефим, брат Платоновны. Он бывал часто: то в хлеву подправит что-нибудь, то просто посидит, потолкует о делах.

Иногда Маруся, зайдя в хату с улицы, догадывалась по лицам матери и дяди Ефима, что речь шла о ней. Маруся знала, что толкуют о женихах, о том, что припасено в приданое и что бы еще купить. Чем чаще Маруся по вечерам бегала на улицу, чем дольше там бывала, тем сундук, стоявший около кровати матери, скорее наполнялся.

Случалось, Маруся скажет:

— Ma, покажи, что в сундуке.

— Надумала! Не терпится!

Маруся ластилась и не отставала.

— А ну, бесстыжая, проваливай! Ишь вздумала! — сердито кричала Платоновна.

Маруся смеялась и убегала из хаты.

Еще до смерти мужа Платоновна однажды простыла. Как-то спешила из города, с базара. Дело было зимой, дул сильный ветер, снег так и лепил в лицо. В ходьбе Платоновна разгорячилась и у самого Заломного поля почувствовала, что платок развязался. Присела она в затишок и, пока поправляла платок, разом остыла. Когда пришла домой, в голове шумело и спина стонала. Она недолго прохворала и вроде бы выздоровела, но не совсем.

После мужниной смерти недомогания чаще стали посещать Платоновну, и она побаивалась:

— Наверно, помру?.. Одна б была, ничего…

Будь ее воля, она давно выдала бы дочку замуж. Парни липли к Марусе. Но сама Маруся о замужестве вроде и не думала.

Раза два к ней засылали сватов. Марусе это было только смешно. Забежит к ней подружка Нюрка, переглянутся они с ней, похихикают — куда? Гулять.

Кроме Нюрки, Маруся еще вела задушевные разговоры с Пашкой. Пашка была не очень красива, молчалива и считалась на деревне тихоней. Хотя на самом деле была такой только на людях, а с подружками могла тарахтеть без умолку.

Марусю называли в деревне гордячкой, а Нюрку вертихвосткой. Маруся и Пашка всегда сиживали на посиделках рядышком. Зимой часто собирались друг у дружки в хате и вместе проводили вечера. Ефим любил посмеяться над ними. Они не обижались нисколько, а наоборот, как что — так к нему:

— Дядя Ефим, свезите нас завтра в город.

— Дядя Ефим, когда же вы орехов нажарите?

— К свадьбе!

— Да долго ждать…

— Долго — зато слаже будет…

Ефим возил девок на базар. Он работал конюхом и считался в колхозе хорошим продавцом. Как соберется колхоз продать чего-нибудь: сало, птицу, яблоки, смотря по времени года, — так Ефим отыщет девок и шепнет им на ухо. Те к председателю Кузьме Никитичу. Переговорят с ним и на другой день чуть свет катят с Ефимом в город.

В городе подружки вели себя по-разному. Нюрка готова была бежать «черт-те куда», то есть по всем магазинам, которые от базара «черт-те где». Маруся же походит-походит у ларьков, полюбуется на всякие безделушки — и к возу, где дядя Ефим торгует. Пашка — та от воза и не отходила, помогала дяде Ефиму. За то, что Пашка проворно могла считать деньги и точно давать сдачу покупателям, ее потом правление стало посылать кассиром. К тому же она умела спокойно разговаривать с покупательницами, норовившими выбрать все самое лучшее и всегда чем-то недовольными. Ефим, случалось, покрикивал на егозистых покупщиков, отчего страдала касса.

Маруся или присаживалась на воз да рассматривала городских людей, или, по просьбе Ефима, прохаживалась рядом с возом, поглядывая, чтоб чего не стащили.

Однажды в ярмарочный день увидел Марусю парень, похожий на цыгана. В тот раз она приехала в город одна, без подружек. Парень был высокий и чернявый. Маруся его приметила. Он несколько раз прошел мимо и пропал. А когда Ефим распродал все и, сказав Марусе: «Ну, ты посиди, а я скоро», пошел в закусочную, там оказался и тот высокий парень. Ефим просидел с ним в закусочной часа два.

В тот раз ехали домой не как всегда: Маруся сидела на передке и правила, а Ефим лежал на дне телеги, на пустых мешках, пьяненький и все пытался что-то рассказать Марусе. Оторвет голову от мешков и скажет:

— Маруськ!

— Что, дядя Ефим? — спросит Маруся.

— Маруськ, ты, брат… теперь пропала…

— Спите, дядя Ефим.

— Не-ет… Ты не форси, не брыкайся — кончилась ты.

Молчали. Потом снова:

— Маруськ!