Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 70)

Вот и поди ж ты разберись: та от мужа на недельку к родителям сбежала погулять, а эта отпросилась с работы, прошла сорок километров, готова на куски разорвать мужа за то, что он изменяет ей.

Опять мысли его перенеслись в домик лесничего. Он увидел не Веру, а ее отца. И ему стало неловко. Он понял, почему лесничий неразговорчив с ним, насторожен. Ведь вся деревня, конечно, знает о его встречах с той, расторопной! Это же деревня! Пройди ночью в лес, поцелуй березовый ствол — и все узнают об этом на следующий день. Вести о любовных делах разносятся моментально. Молва преувеличивает их, да еще как! А лесничий часто встречается с деревенскими. Никитин стиснул зубы, натянул поводья: чего же мог наслушаться от них Елескин? Жеребец топтался на месте, не понимая, чего хочет от него хозяин. Никитин разом отпустил поводья, и Заяц рванулся по дороге…

В Войловке коровник поставили метрах в пятидесяти от озера. Когда Никитин подъехал, из коровника доносились ладные и точные удары топоров. Пахло свежей сосной. Растянувшись вдоль коровника, бригада сколачивала полы центрального прохода. Заготовленные кормушки лежали вдоль стен. Увидев прораба, бригадир не вскочил тотчас на ноги. Продолжал работать. И Никитин понял, что день у плотников прошел хорошо. Перебоев в подвозе досок от пилорамы не было. «И то слава богу», — подумал Никитин и сказал:

— Что, Савельев, порядок сегодня с досками?

— Ничего, Василич, — ответил бригадир, вставая и протягивая руку. — Сегодня нормально. В полдень у них там что-то барахлило, но наладили быстро.

— Председатель заглядывал сюда?

— Был. Утром. Сказал, бревна для подвесной дороги начнут завтра возить.

Никитин кивнул, прошелся по проходу, стараясь сильней надавливать на каждую половицу, постукивая по ним каблуками. Бригадир наблюдал за ним.

— Ну как? — спросил он.

— Вроде плотно, — ответил Никитин, знавший и без проверки, что эта бригада делает все добротно. «Но что мне-то сейчас делать?» — подумал он.

— Гончарова отправь в город, — сказал он, решив прямо отсюда ехать к лесничему. — Начальство его требует, — произнес Никитин громко, чтоб слышали плотники. Подмигнул бригадиру, и тот вышел следом из коровника. — В семье у него неладно. Только не говори ему об этом. Скажи, мол, опалубку, которую вы в прошлом месяце делали, нужно подправить. Понял?

Савельев кивнул.

Метрах в двадцати от коровника была вырыта яма. Рядом с ней лежали заготовленные бревна для сруба. Здесь решили устроить водозабор, откуда будут качать воду в коровник. И озеро близко, но вода в яму набиралась медленно. Прораб и бригадир промерили глубину. Постояли, думая об одном и том же: почему мало воды?

— Придется еще один колодец вырыть, — сказал прораб, — вон в той низинке. Завтра с утра поставь человека…

Там, где кончалась колхозная земля, на поляне опять ревел трактор, выдиравший огромной сохой корни кустов. Но старика в картузе без козырька уже не было. Вместо него с двумя прежними подростками работал рыжеватый паренек.

— Ребята, а где ваш старик? — крикнул Никитин, придержав Зайца.

— Дед Митрофан? — спросил рыжеватый паренек.

— Ну, который тут до тебя работал.

— Это дед Митрофан. Он четыре дня назад помер. Я заместо него теперь. А вам зачем он?

Никитин ничего не ответил, поехал дальше. На просеке нагнал деревенских молодок, несших в руках корзины. Знал: это несут плотникам, которые валят лес, постиранное белье. Заметив прораба, женщины переглянулись, засмеялись. Отвернувшись от него, уступили дорогу.

— Чего отворачиваетесь? — спросил Никитин весело. — Только днем не носите белье, а после работы — хоть каждый день!

— Да уж больно далеко делянку вы выбрали! — звонко крикнула одна из женщин. — Ноги устают!

И засмеялись.

Жеребец учуял, что едут они к лесничему. Дорогу он уже знал, направлять его не надо было. Никитин достал свой карманный журнал работ. Делал в нем пометки, чтоб отвлечься и не думать, с какой фразы начать разговор с лесничим. Скажет — задержался на делянке. А там видно будет.

Вот последний поворот… Из трубы домика тянулся дымок. Учуяв его, жеребец зафыркал, разом прибавил шагу. Двуколки лесничего у ворот не было. Овчарка лежала на крыльце. Узнав Никитина, потянулась, приветливо замахала хвостом. Никитин поискал глазами медвежонка, щенка, но тех не было видно.

— Где твои приятели, Дамка? — спросил он, потрепав овчарку по шее, стараясь подавить волнение, захватившее его разом. И открыл дверь. В домике топилась не печь, а плита. Вера готовила обед.

— А я знала, что вы сегодня приедете! — воскликнула Вера, увидев Никитина. — Папу не встретили?

— Нет, а где он?

— В Новогорск через Вязевку поехал.

— Надолго? — спросил Никитин, вешая на гвоздь ружье и куртку.

— Завтра вернется. Вы совсем освободились сегодня или еще на делянку поедете?

— Совсем, Верочка. Сегодня уже свободен. Сейчас пойдем владения твои осматривать. А где малыши?

— Бог их знает. В лесу где-то.

Никитин взял полотенце, пошел умываться. Где-то близко дятел долбил сухой ствол. Две сороки прыгали по краю крыши сарая, высматривая что-то на земле. Обмывшись до пояса, Никитин присел на завалинку. В мозгу промелькнули события прошедшего дня, и он усмехнулся: поймал себя на том, что, когда окажется здесь, с особым пристрастием вглядывается в прошедший день. Что же, надо было решать в конце концов, как дальше жить, где работать. Вернуться в Новогорск или остаться?

— Дмитрий Василич, пожалуйста к столу! — позвала Вера.

Они пообедали и, прихватив малокалиберку, отправились к Хитрому озеру. На берегу его стояла шеренга толстых сосен. На одной из них была укреплена деревянная мишень. Они постреляли, набрали прошлогодней клюквы. Уже смеркалось, когда вернулись в домик. Пили чай. Потом Вера играла на баяне, на скрипке, а Никитин, уставший за день, лежал на диване и слушал. За окнами опустилась темень. Впервые они были одни в домике в такое время. И когда легли спать, он на диване, а она в боковушке, долго разговаривали в потемках. Собственно, говорил Никитин — рассуждал вслух о своей работе. Рассказывал о трактористе Бахмачеве, о Катьке, о Сергеевне. Вдруг поймал себя на том, что не обращает внимания, слушает Вера его или нет.

— Ты не спишь, Верочка? — спохватился он.

— Нет, нет. Я слушаю, — поспешно ответила она.

Помолчали. На крыльце кто-то завозился, послышалось рычание.

— Вернулись наши гуляки, — сказала Вера, — и где они только целый день шатались!

— На людях и смерть красна! — неожиданно проговорил Никитин и засмеялся.

— Вы о чем? — спросила Вера, в голосе ее он уловил тревогу, удивление.

— Да это я так, Верочка… Я все о своем, о работе думаю. Вот работал я в Новогорске, ушел оттуда, а на объекте моем и без меня дело движется. И никому я там не нужен! — Он сел и закурил. — А вот если, скажем, через месяц уеду отсюда, убежден, что кто-то будет жалеть, что меня нет.

— Кто же?

— Не знаю… Сложно все это, Верочка.

— Вы женаты? — вдруг спросила она.

Он засмеялся:

— Нет, еще нет.

— А девушка у вас есть в Новогорске?

— Нет, Вера, и девушки нету.

— А чего же вы часто ездите туда?

— Да где же часто? Я уж почти и не бываю там.

— А зачем вы о смерти только что вспомнили?

— Да нет, я не о смерти вспомнил. Поговорка есть — «на людях и смерть красна». Как тебе сказать, почему она вспомнилась? Знаешь, в Новогорске все твердят: трудно работать, трудно! И я так прежде думал — вслед за другими. А что значит — трудно? Собралось много людей, делают все одно дело. О них пишут, говорят. Ну как может быть им трудно? Впрочем, я, должно быть, неясно выражаюсь. Я хочу сказать, трудно жить и работать тому, кто знает, что он не очень нужен. Ты понимаешь?

— Кажется, понимаю, — тихо ответила она.

Наступило молчание.

— Здесь поблизости, — заговорил Никитин, — ребята и тракторист с самой весны корчуют пни, кусты. С утра до вечера корячатся там. До зимы, должно быть, будут пыхтеть. Старик работал с ними — умер… Вокруг них лес, над ними небо… И никто дальше деревни не знает об их работе… Впрочем — спать. Давай спать.

Никитин натянул простыню до подбородка, повернулся лицом к стене и затих. Но вдруг услышал шорох и приподнял голову. В дверном проеме боковушки появилась Верочка в длинной ночной рубашке.

— Что такое? — спросил он.

— Дмитрий Василич, вы очень, очень хороший человек! — проговорила она и скрылась.

Никитин немного смутился.

— Какой там я хороший, Верочка, — сказал он через минуту, — ничего хорошего во мне нет… А впрочем… — Он хотел было засмеяться, но насторожился: из боковушки донеслись то ли всхлипывания, то ли смех. Он встал, подошел к двери. Вера всхлипывала.

— Что такое, Верочка? — спросил он. — Что случилось?

Всхлипывания стали громче. Он зажег спичку, увидел худые плечи, сплошь мокрое от слез, но смеющееся лицо… Вера закрыла руками глаза и отвернулась к стене. Она плакала и смеялась одновременно. И сказала, что это ничего, просто на нее что-то нашло и сейчас пройдет. А он стоял в потемках, смотрел на нее и улыбался. Потом осторожно погладил ее волосы, разбросанные по подушке, и стал целовать волосы и мокрое от слез лицо. Он понял, что для него наконец пришла пора новой жизни.

1971