Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 68)
Старик улыбался:
— Ишь ты, Митрий, как рассуждаешь. А подумай о другом: ты-то уедешь, а я останусь. Он-то, вор, память будет иметь ай нет?
Но договорились: сам старик ловить вора не будет; как заметит его, скажет Никитину.
Воровство мигом прекратилось. А дедко Серега стал чаще заглядывать в избу Сергеевны. Беседовал с Никитиным. Особенно оживленно протекали беседы, когда старик маленько загуливал.
— Что ты все пишешь? — спрашивал он, появляясь в дверях, весело улыбаясь своими маленькими глазками. — Полно тебе кляузами заниматься! Давай беседу составим. Разругался я сегодня со своей старухой, — он отчаянно рубил рукой воздух, — ну их всех, Василич, мы с тобой можем понимать разговор, а они не понимают. Танька, — кричал он Сергеевне, — готовь нам закуску! У нас есть вот тут! — вынимал он из кармана бутылку. — Пошевеливайся, шевелись, старуха!
И дедко Серега пытался ущипнуть хозяйку за бок.
— Ох ты идол старый, — укоряла та его, — уж пора давно забыть такие повадки!
— Это ж почему нам забывать повадки? Я еще к вдове в Тутошино сходить намереваюсь!
Старик садился на лавку и начинал рассказывать. Всю войну и лет шесть после нее он был председателем вязевской артели. В те времена каждая деревня была отдельным колхозиком.
— Теперь-то председателю дивья! — говорил старик. — Теперь-то ему что: живи да и только!
— Чем же ему лучше теперь? — спрашивал Никитин, чтоб поддержать разговор, послушать старика.
— Да как же ты спрашиваешь об таком, Василич? Нонче совсем другое дело. Вон и деньги на постройку дали, и корма присылают. Одних тракторов вон в колхозе — десять штук! А ты говоришь…
И после вечерней беседы старик обязательно чуть свет заявлялся в избу. Никитин ложился поздно, на зорьке спать хотелось ужасно, а дедко Серега запускал холодную руку под одеяло, теребил своего начальника за ногу. Ворчал, ухмыляясь:
— Спит начальник… Все самые ленивые девки давно уже поднялись, а начальник спит…
Какого черта ему надо? Зачем поднимает в такую рань? Ах, старый дьявол!
Никитин вскидывался, протирал глаза. Покуда одевался, выслушивал чрезвычайные новости: бабы уехали сегодня к Дальнему бору; всех лошадей он пригнал из лесу, только один жеребенок запропастился: должно быть, в тутошкинский табун прибился…
Высокие голенища сапог старика были влажны. От него пахло лошадьми, травой, лесом.
— А как на складе? — спрашивал Никитин.
— Полный порядок, Василич. И не думай об этом! У нас с тобой ни гвоздя не пропадет. Он как узнал небось, что я сторожу, — не сунется!
— Да кто же это он, дедко?
Старик вздыхал:
— Да ведь как же тебе ответить, Василич? Кабы знал я… Но не наш, не вязевский. У нас таковых людей нету. У нас вон Колька Вахрушев насчет девок балует дюже, дак об нем все знают. А жуликов нету, Василич. Сторонний кто-то шалит этак.
Потоптавшись, старик отправлялся по своим делам. Никитин спешил через деревню, потом по ржаному полю к озеру. Утром колосья ржи были покрыты росой, и было похоже, будто они затянуты паутиной. Там и здесь вдруг паутина исчезала, и темные полосы устремлялись к лесу, — это убегали кормившиеся зайцы.
Искупавшись в озере, Никитин завтракал, прикидывая, с чего лучше начать новый рабочий день.
Однажды дедко Серега, зайдя утром в избу, не разбудил своего начальника. Уселся на лавке, сидел молча, то и дело вздыхал, поглядывая на Никитина. Тот, проснувшись, увидел старика, приподнялся на локтях.
— Здравствуй, дедко, — сказал он, — чего угрюмый сегодня? Лошадь пропала?
Старик качнулся.
— Беда, Василич, — тихо произнес он.
— Что такое?
— Воры сегодня будут.
— Воры? Когда?
— Не ведаю. Должно быть, ночью. Днем-то не полезут.
— Кто они? Откуда ты узнал?
Старик решительно встал:
— Може, я чего не понял, Василич, но сегодня ночью будь готов. Ежели и ничего, то не моя вина, а уж ты почаще сегодня наведывайся на склад.
— Да расскажи толком, дедко!
Но старик поспешно вышел. Никитин пожал плечами, стал одеваться. Весь день он не видел сторожа. Вечером, когда чистил скребком и обливал водой Зайца у ручья, старик незаметно вырос перед ним. Тихо проговорил:
— Только огонь, Василич, пусть у тебя, как обычно, допоздна горит, чтоб не вспугнулись они, — и поспешил прочь.
Дедко Серега впервые в жизни готовился к поимке жулика и был чрезвычайно взволнован. Чтоб избавить старика от возможных неприятностей в будущем, Никитин сказал ему, чтоб он ночью к складу не ходил.
В полночь прораб прошел через хлев в огород и, обогнув соседские усадьбы, пробрался на выгон. Один ствол ружья он зарядил холостым патроном, другой мелкой дробью. Воры будто угадали ночь: на небе не было ни единой звездочки, ни луны. Ветер не дул. Где-то далеко однотонно тявкала собачонка. Над лесом, там, где Новогорск, стояло зарево, будто вот-вот должно было взойти солнце: в Новогорске работали в ночную смену. Первое время, когда у него и Зайца еще не было, каждую субботу уходил Никитин в город. Там у него комната. Собирались вечером в комнате прорабы, девушки. А теперь имелся резвый жеребец, а он с месяц не бывал в Новогорске. Съездить в очередную субботу? Чу!.. Нет, это показалось. Ему захотелось покурить. Но надо потерпеть. «Надо написать родным, как я тут работаю, — подумал он. — Пусть отец почитает». Прислонившись к штабелю кирпичей, он закрыл глаза. Увидел на мгновение свой родной Наро-Фоминск, речушку Нару, мост, каких-то рыбаков с удочками. Вдруг он понял, что это не речка, Хитрое озеро, и по берегу его не рыбаки, а высокие сосны. Он, Никитин, только что искупался и ждет, когда выйдет из воды Вера. Он знает, что вода в озере очень холодная, но Вера плещется, смеется и не хочет выходить на берег.
«Вылезай, а то замерзнешь!» — крикнул он, и тотчас на лице ее и в глазах отразился испуг, ужас. Она закричала, забила по воде руками и ногами. Никитин подумал — сейчас утонет: вода начала уходить под землю, вот-вот утянет за собой Веру. Он хотел броситься к ней, но ноги будто приросли к земле и он не мог шагу сделать. «Держись!» — крикнул он отчаянно и очнулся.
Луны все не было, и звезды не проглядывали. Один за другим прокричали петухи в деревне. «Славная девушка», — прошептал Никитин и насторожился: какой-то шорох донесся от ближних кустов, за которыми начинался лес. Никитин присел; на фоне серого горизонта что-то мелькнуло. Будто бы кто-то вскрикнул. Он положил указательный палец на курок правого ствола, заряженного холостым патроном. Затаил дыхание. Совсем рядом шаркнул лист шифера. Отведя ствол за спину, чтоб вспышка не ослепила его самого, Никитин нажал на курок. Темень и тишина взорвались, и он увидел маленькую фигурку в фуфайке, в малахае, державшую обеими руками лист шифера. Прыжком он достиг фигурки, схватил ее за руки. Удивился, как они тонки и слабы. Показалось, кто-то второй вскрикнул в кустах и бросился бежать…
Пойманный вор не кричал, не вырывался. Притащив его за руку в избу, Никитин сдернул с него малахай. Увидел перед собой девчонку лет пятнадцати, худенькую, с лицом, обсыпанным веснушками. Она вся дрожала. В лице не было ни кровинки. Он сел на лавку. Из боковушки вышла Сергеевна в одной рубашке и босая.
— Катька, — всплеснула она руками, — да ты как сюда попала? Митенька, откуда она взялась?
Девочка вдруг вскрикнула, хватила ртом воздуху, будто задыхалась. Упала на колени перед Сергеевной.
— Тетя Гришчиха, матушка-а-а, — завопила она, — не виновата я! Не виновата я!
— Шифер воровала, — проговорил Никитин.
— Господь с вами! Полно вам всем! — изумилась Сергеевна. — Да как ты решилась ночью-то, Катька?
Девочка быстро вскочила на ноги, обхватила обеими руками Сергеевну. Что-то выкрикивала бессвязно. Сергеевна увела ее в боковушку, принялась успокаивать. Вскоре в боковушке наступила тишина, и Никитин решил отложить допрос до утра.
Утром же он и Катька сидели за столом. Катька ела яичницу. Никитин прихлебывал чай из стакана. Дедко Серега стоял в дверях; Сергеевна, прислонившись к печи, сложив на груди руки, смотрела на девочку. Все молчали, Никитин уже узнал, что живет Катька с братом Колькой, который на год младше ее. Мать их умерла зимой. Еще прошлой осенью, когда мать была жива, Катька с братом ходили к свинарнику. Брали рубероид, шифер. Посылала их мать, а забирал материалы сосед-тракторист дядя Витя. Он часто пил водку с тогдашним прорабом Окуневым. Прораб знал, что у него берут, и не ругался.
— Он говорил, чтоб только деревенские не видели, — сказала Катька.
— А вчера дядя Витя тебя послал?
— Да… Нет… Вчера нет. Он уехал в Новогорск. Он говорил, ему надо еще для крыши… Мы с Колькой и пошли сами.
— А дядя Витя ходил ночью?
— Ходил. Он, должно, думал, что вы тоже не будете ругаться.
— Скажи мне, Катя, посылал он вас в этот раз?
— Нет. Мы сами пошли. Он бы нам привез чего-нибудь из городу.
— А как ты думаешь, где сейчас Колька?
— Да где ж… А бить не будете его?
— Кто бить-то будет, глупая! — сказала Сергеевна.
— Колька небось закрылся в избе и на потолке запрятался.
— На каком потолке?
— На чердаке, — пояснила Сергеевна. — Ох, господи, прости нас грешных! — И она перекрестилась.
Никитин велел своему сторожу побыть в избе, Катьку пока что домой в Тутошино не отпускать. Сам быстренько оседлал Зайца, поскакал в Войловку, где сельсовет и правление колхоза. Председателя не было дома и в правлении. Участковый милиционер Верейский, как сказала его жена, еще вчера уехал в Новогорск. Но секретарь сельсовета Сусалин оказался на месте. Сусалин выслушал Никитина, сплюнул и выругался.