Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 67)

Никитин слушал со слабой улыбкой на лице. Наконец Сергеевна засыпала; тихо-тихо становилось в избе. Только ходики четко и неумолимо отсчитывали секунды. Окна открыты, но все равно было душновато, насытившаяся за день теплом солнца земля отдавала теперь тепло воздуху. И заползал через окна вместе с теплом какой-то сладкий ночной воздух сенокосного времени. Спала Сергеевна в это горячее время неспокойно. То снились ей дочь, внучек, которому припасла шерсти для носков. То вдруг приснится, будто телушка ее подавилась картошкой; лежит телушка на поле у картофельного бурта, сучит ногами, закатив глаза. А она бегает вокруг, кличет мужиков, но поблизости ни души. Вскрикнув, Сергеевна просыпалась.

— Митенька, ты не спишь еще? — произносила она.

— Нет, Сергеевна.

И, шаркая босыми ногами по неровному полу, проходила она за его спиной на кухню, черпала ковшом холодную воду из бочки, жадно пила. Крестясь, причитая, возвращалась в боковушку.

— Ложись, Митенька, полно глаза портить, завтра день будет!

Никитин стискивал зубы: она жалеет его! Поспешно складывал бумаги, гасил свет и уходил спать на сеновал. Внизу изредка тяжко вздыхала сытая корова, скандалили куры на шестке в потемках. Тутошино от Вязевки в трех километрах. Деревня славилась красавицами: со всех ближних деревушек сходились туда молодые на беседы. Никитин уже засыпал, а из Тутошина все доносились песни.

…Кончился сенокос, началась уборка урожая: в бригадах убирали ранний картофель. И опять колхозы не давали Никитину людей. Он переругался с председателями, но что толку? Хорошо хоть своих рабочих собралось уже около семидесяти человек. Распределил их по объектам. В лес отправил еще бригаду из десяти человек. Как инженер, казалось ему, он здесь не нужен, но хозяйственные заботы отнимали все время. Дня не хватало. Надо было съездить в лес, достать лошадь, чтоб привезти со склада на какой-то объектик гвоздей, шиферу, скоб. Склад он устроил на выгоне возле Вязевки. Покуда выдаст бригадирам материалы — уже прошло часа три-четыре. А там нужно готовить материальный отчет, закрывать наряды, платить зарплату рабочим. Получает Никитин телефонограмму: в Новогорске прошли дожди, машины в деревню не идут. Он должен приехать, взять деньги, раздать зарплату рабочим на месте. Или пусть рабочие приходят сами за деньгами в контору. Отпустить их в пятницу? Пропадет пятница, а в понедельник третья часть их не явится. Придут во вторник, в среду… И Никитин седлал Зайца, скакал в Новогорск. К середине дня возвращался в деревню с полевой сумкой на боку, туго набитой деньгами. Но до вечера не показывался на глаза рабочим. Только после пяти часов начал развозить по бригадам деньги. Суздальцам выдавал в последнюю очередь. И каждому из них задавал один и тот же вопрос:

— Расплатился с хозяйкой?

А потом шел по избам, проверял, рассчитались ли они за харчи и постой. И жеребец в этот вечер до поздней ночи стоял во дворе у крыльца оседланным: могла случиться в Тутошине драка, тогда надо мчаться туда во весь дух, разнимать, разгонять. Даже самому приходилось бить сцепившихся, чтоб разошлись. Дрались суздальцы с деревенскими из-за девушек… После очередной проделки суздальцев Никитину хотелось, чтоб поскорее пришла осень. И пусть бы пятерых из этих молодчиков забрали б в армию. Ну, работать постепенно привыкают, а жить, тратить деньги совершенно не умеют. Харчи, жилье обходятся им в месяц по сорок рублей. Каждый зарабатывает не меньше ста двадцати. Но ни у кого из них за душой копейки нет. Завезли в деревенский магазин великолепные охотничьи кожаные сапоги с голенищами до паха. Пара — шестьдесят рублей. И суздальцы вдруг явились на работу в таких сапогах. Голенища отвернули этакими ботфортами. Неделю ходили враскорячку, тяжело переставляя ноги. Потом голенища отрезали, продали местному сапожнику за гроши…

Веселое и даже праздничное настроение захватывало Никитина, когда он решал вечером съездить завтра утром в лес на делянку. Работа там подвигалась споро. Пересчитав бревна, поговорив с рабочими, ехал к домику лесничего. Днем лесничего не было дома. Вера обычно что-нибудь делала: либо хлопотала по хозяйству, либо играла. Иногда он не находил ее ни дома, ни во дворе. Тогда отправлялся к Хитрову озеру. Вера загорала или собирала малину на вырубке.

— Здравствуйте, Верочка! — приветствовал ее Никитин. — А меня опять работа загнала в ваши владения. Жарко сегодня, решил искупаться.

Улыбаясь, она протягивала ему руку. И не понять было, приятна ли ей встреча с ним или нет.

Озеро называлось Хитровым потому, что в жаркое, сухое лето вода из него могла исчезнуть за несколько суток. Но стоило пройти дождям, каменная чаша озера снова наполнялась водой. И главное — рыба возвращалась вместе с ней. Сказку такую об озере Никитин давно слышал от деревенских. Но не верилось, что рыба может возвращаться откуда-то. Вера и лесничий подтверждали: да, это так. Лесничий до приезда сюда работал в Лесотехнической академии. Теперь занимался изучением почвенных лесных пожаров, которые очень часты в этих местах. Изучал режим болот, озер. И ему удалось установить: Хитрое озеро соединено с Войловским подземным естественным каналом. Едва уровень воды в Войловском озере понизится до определенной отметки, вода Хитрого озера переходит в него.

Уехал Елескин из Ленинграда из-за Веры. Еще маленькой девочкой она начала носить очки. С возрастом зрение ухудшалось: врачи ничем не могли помочь. Советовали оставить большой город, пожить несколько лет в сельской местности. Елескин и принял Войловское лесничество. Прежде Вера занималась в музыкальной школе. Теперь, пропустив два года, продолжала учиться заочно. Мать ее пять лет назад умерла от рака. И лесничий боялся за здоровье дочери. На этой почве развилась в нем мнительность. Ни о своей семье, ни о здоровье дочери никогда не заговаривал с Никитиным. А когда визиты Никитина в домик участились, лесничий даже о лесных делах перестал говорить с прорабом. Обо всем рассказала Никитину сама Вера. И так искренна была и доверчива, что он, уже нисколько не стесняясь, спрашивал:

— Как глаза, Верочка?

— Не знаю. Кажется, лучше. Знаете, когда думаешь об одном и том же, следишь за собой, ничего толком не заметишь. Папа утешает меня и, конечно, правду не скажет. А вы вот в моей походке не заметили и не замечаете ничего странного. Значит, дело к лучшему. Раньше я при ходьбе ноги высоко поднимала. Вот так ходила. Все казалось, будто ямка впереди. Теперь же нормально хожу…

Вода в Хитровом озере была очень холодная, потому что в него впадала масса родниковых ручейков. Никитин окунался, поспешно выбирался на берег и одевался. Вера и овчарка провожали его до просеки, ведущей в Вязевку. Когда он заставал Веру в домике, она непременно угощала его чем-нибудь. Обменивались новостями, и он уезжал. Тропинка на просеке была уже знакома Зайцу, и Никитин не сдерживал жеребца, когда тот переходил на рысь. Все чаще и чаще возникало у Никитина желание съездить к лесничему после работы. Провести у него вечер. Но делового предлога не было. А нагрянуть на ночь глядя без особой нужды было неловко. А тут еще начали воровать шифер. Как узнал Никитин, один лист шифера стоит на местном черном рынке от одного рубля до двух. После суматошного дня по нескольку раз за ночь ходил к складу. Иногда до рассвета сидел между штабелями кирпичей. Выползали из оврага от ручья сивые облака тумана, и Никитин брел к избе поспать хоть два часа… А днем вдруг заметил: из крайней стопки шифера исчезли десять листов. Он доложил о воровстве своему главному инженеру, тот разрешил нанять сторожа из деревенских. Никитин оповестил вязевцев. В деревеньке было четыре мужика: шестидесятилетний Сергей Никандров — дедко Серега, его ровесники: Ваня, Федя и Яша. Никто из них не согласился сторожить. Бабы интересовались:

— Сколько платить-то будешь, Митрий Василич?

— Сорок пять рублей в месяц.

Качали головами: деньги хорошие, на дороге их не найдешь. Тут же прикидывали, сколько и чего можно купить на такие деньги в магазине. Всем казалось — даровые деньги! Решились сторожить Мотя Раевская и «колдунья» Васьчиха. Заявились вечером в избу Сергеевны. Никитин что-то писал. Васьчиха остановилась у порога, Мотя решительно прошла в горницу, ударила ладонью по столу.

— Идем сторожить к тебе, Василич. Только без обману?

— Какой может быть обман, Мотя?

— Все по закону?

— По закону.

— Сегодня и приступать?

— Приступайте…

Но через три дня пришлось уволить сторожей. Разгоняя свой страх громкими разговорами, песнями, они бродили вокруг склада только до рассвета. Спешили топить печи, управляться в хозяйстве. Утром третьего дня Никитин опять не досчитался пятнадцати листов шифера.

— Вы должны быть у склада до семи утра, — сказал он женщинам. — Ну хотя бы до шести. Ровно в шесть я буду приходить, и тогда ступайте печи топить.

— Не можем. Лучше уволь нас, Митрий Василич. И денег твоих не надо, сколько страху-то натерпелись!

— Не надо, не надо! — подтвердила Васьчиха.

Другие женщины усмехались:

— Митрий Василич, ты бы ружо им дал! Как же это Васьчиха без ружья?

Выручил дедко Серега.

— Дедко, возьмись ты сторожить, — просил его прораб. — Тебе что, деньги не нужны?