Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 66)

— Вы заметили во мне какую-нибудь странность?

— Нет, — соврал он.

— Э… ну вот… и вы солгали. Зачем?

Она как-то вся съежилась, стала еще меньше и тоньше.

— Зачем? — повторила она шепотом.

И Никитин сказал правду: его удивило то, что она, обращаясь к нему, либо сильно щурит глаза, либо широко раскрывает их.

— И только? — с надеждой в голосе спросила она.

— И только.

— Дайте честное слово.

— Честное слово. Клянусь вам.

Вера засмеялась, пробежала вперед и указала рукой:

— Вот здесь поезжайте. Прямо к Вязевке выберетесь, — и заспешила к домику. — И к нам заглядывайте! — крикнула она и помахала рукой.

Никитин проводил ее взглядом, покуда Вера не скрылась за деревьями. Вскочил на Зайца. Некоторое время ехал, размышляя о новых знакомых: очень приветливы, речь их простая, но не деревенская. Похоже, городские люди. Что здесь Вера делает? На лето приезжает сюда? Ни лесничий, ни она ни слова о себе не говорили…

Лес кончился. Дорога огибала большую поляну, поросшую кустарником. Старик в картузе без козырька и двое подростков корчевали пни, кусты при помощи трактора. К трактору было прицеплено что-то похожее на огромную соху. Старик и подростки заводили теперь эту соху под толстый осиновый пень. Старик махнул рукой, трактор взревел, дернулся. Надрываясь, врезаясь в сырую почву, тянул соху. Но пень не поддавался.

— Постой! — крикнул старик, утер рукавом фуфайки лицо. Вытащил из-за ремня топор, принялся обрубать корни.

Никитин придержал Зайца. Так вот откуда уже с месяц с утра до вечера доносился рокот трактора! Расчищают поляну.

Старик сунул топор обратно за пояс, ухватился за длинную рукоять сохи.

— Давай, Егорка! — крикнул он.

Трактор снова взревел, трос натянулся. Под пнем что-то глухо лопнуло, и глыба корней, земли поползла к краю поляны. Никитин понаблюдал с минуту за работавшими, тронул жеребца…

Свинарник в Вязевке строили за деревней на бугре. У самого леса, чтобы ребята не заметили его, Никитин свернул с дороги в лес. Не доезжая метров пятидесяти до места постройки, спрыгнул на землю, пошагал пешком. Прислушивался к звукам, доносившимся с объекта. Отлегло от сердца, когда услышал стук ломов, лопат, — работают! И он, стараясь не наступать на сухие ветки, поспешил обратно. Надо было приучать этих сорванцов работать без надзора. Ни ругань, ни наставления не действовали на них. Надо было приучать к элементарной мысли: они сами, без надзирателя, могут заработать деньги.

Потом Никитин съездил в «Красный пахарь». В Войловке сказал бригадиру пожилых, плотников, чтоб тот с завтрашнего дня приступал к заготовке леса. Выписал бригаде на неделю продуктов в правлении. И в Вязевку вернулся в начале девятого вечера. Сергеевна была дома. Стояла на коленях у своей кровати в боковушке. Выкладывала из-за пазухи деньги. Раскладывала их по купюрам: рубль к рублю, трешка к трешке. И мелком чертила палочки на фанерке. Никитин наблюдал, как она считает деньги. Есть ему не хотелось. Налил в кружку молока, отрезал хлеба. Сел на скамейку, ждал, когда хозяйка окончит подсчет. Наконец та поднялась с колен, покрестилась, кланяясь иконе и шепча молитву. Вздохнула с облегчением.

— Сколько выручили, Сергеевна? — спросил он.

— Сорок три рубля, Митенька. Да Ваське два рубля дала — всего сорок пять с копейками.

— И не ошиблись? — кивнул он на фанерку с пометками.

— Нет, что ты. Чай, не грибы, деньги считала, — проговорила она задумчиво и всплеснула руками: — Уж больно шумно стало в Новогорске, Митенька. Машины так и снуют, так и снуют! У меня, право, голова даже разболелась, не чаяла, когда выберемся оттудова!

— Да, там теперь шумно, — согласился Никитин, мгновенно переносясь мысленно в Новогорск: главная улица сейчас уже запружена гуляющими, играет музыка. Приятели его, прорабы, переодевшись, идут в парк или еще куда-нибудь… Вспомнился домик лесничего. Съездить к нему? Что Вера сейчас делает? Славно у них… «Завтра загляну», — подумал он, встал и снял куртку, оглядывая свой рабочий стол.

Сергеевна, сунув деньги под подушку, готовила корове пойло.

По открытой створке окна постучали, и мужской голос крикнул:

— Гришчиха, завтра на Змеевскую поляну едем!

Это бригадир наряжал на работу.

— Знаю, знаю! — откликнулась Сергеевна.

Разложив свои бумаги, Никитин подсчитал, что сделано за прошедшую неделю. Выписал наряд на заготовку бревен. Читать сегодня не хотелось. Покуривая, смотрел в стену перед собой. Опять подумалось о том, как сейчас проводят время приятели в Новогорске. Опять подумалось о лесничем, о Вере. Возможно, сидит в такой вечер на крыльце, играет на баяне. Или с отцом копошится в молодом саду. Воюет с медвежонком…

Сергеевна, уже помывшись в бане, сидела в боковушке на кровати, расчесывала большим гребнем волосы.

— Сергеевна, сколько вам лет? — спросил Никитин.

— Да сколько… Седьмой десяток поди пошел… После нонешнего успенья шестьдесят и стукнет.

— А почему вас Гришчихой зовут?

— Мужика Григорием звали, вот я и Гришчиха.

— Муж на фронте погиб?

— Да нет, не на войне, дома. От живота помер. Его призвали воевать, но потом отпустили с бумагой, что, мол, болен, не годится на войну… И месяца не отслужил — вернули. Я ездила за ним на станцию. Язву эту у него обнаружили. Как привезли его, он и слег. Ничего не ел, только воду пил. А потом и помер. И помер-то как, Митенька, рассказать — и то страх возьмет! Помню, сбегала я в магазин, соль тогда привезли. Вернулась, гляжу: скелет живой висит на жердине. Вот тут жердина была протянута, на ней белье я сушила. Обвил мой Григорий жердину руками и ногами и висит. Упала я на колени, запричитала, а он бормочет: «Так мне легче, Татьянушка, не пугайся, родная. Так нутро вроде и не болит». И умер висящим на жердине. Услыхала я — грюкнуло что-то, кинулась от печки, а он вот так-то лежит: голова на кровати, ноги на земле…

Узнал Никитин, что дочь есть у Сергеевны, Галиной звать. Окончила Галина зоотехническую школу под Ленинградом. Вышла там замуж и живет теперь с мужем «за Тифином»…

После этого вечера, покуда Сергеевна не заберется «на насест», как она говорила, ложась спать, Никитин часто выслушивал ее рассказы. Узнал, что одинокая старуха Васьчиха слывет в округе колдуньей. Может она поссорить мужа с женой, приворожить парня к девке и наоборот. Посадить килу ей тоже ничего не стоит.

— Может, все может, Митенька. Вот ты улыбаешься, небось не веришь, а все так и есть…

Года три назад «навела страсть» Васьчиха на семидесятилетнего Ваню Пашичева. Повадился он ходить к одной молодухе в Тутошино, а та принимала его. Свел Ваня молодухе теленочка ночью, а на деревне пустил слух, будто волки утащили теленка. Деньги носил своей сударушке. Из сундука вещи старухины стали пропадать. Ошалел Ваня: что ни прикажет ему сударушка, все готов был сделать для нее. Старуха билась, билась с ним: и срамила его перед народом, и в избу по нескольку суток не пускала. Ничего не помогло.

«Только огонь поможет», — подсказала бедной старухе Васьчиха. Это значило: надо поджечь избу Ивановой сударушки. Дело было летом, погода стояла сухая. Начала ежедневно ходить старушка в тутошинский магазинчик с лукошком в руках. А в лукошке носила консервную баночку с горящими угольками. Изба сударушки стояла рядом с магазином. Так-то выследила Иванчиха, когда в избе никого не было, вскочила в сени, взмахнула рукой, и баночка с угольками улетела на чердак. Шесть изб тогда сгорело. Хорошо хоть застрахованы были.

— И ничего за это не было старухе?

— Дак что ж ей будет? Тогда никто и не знал обо всем этом. Потом уж узнали… И-и, Митенька, куда как горазда Васьчиха на такие дела! Вот же и Посмитину Якову Ивановичу она все подстроила, говорят, об этом и в газетах было напечатано…

Посмитин — тряпичник. Разъезжал по деревням на телеге, собирал кости, тряпки.

— Бабки, бабки! Тряпки, тряпки! — раздавался вдруг среди дня призыв на деревне. Помолчит Посмитин и снова: — Бабки, бабки-и! Тряпки, тряпки-и!

Тряпичник был рослый, жирный, руки и шея у него пухлые. Свернет лошадь с дороги, остановится. Старухи, ребятишки несли, торопясь, припасенное добро. В передке телеги лежал старинный безмен, но Посмитин больше доверял глазу и руке. Встряхнет узелок с костями, прищурит глаз.

— Три пятьсот, не меньше. — И сунет старухе катушку ниток, дюжину пуговиц, прикрепленных к картонке.

— Яков Иваныч, мне бы платок…

— Для платка мало припасла, бабка. Нет ли какой фуфайки рваной? Неси. Вот этот платочек получишь.

Деревенские говорили, в Новогорске у Посмитина свой дом и живет он богато. И вот этот Посмитин влюбился в девицу из Тутошина. Ему было лет за пятьдесят, а ей двадцать с небольшим. Он так, он этак к ней — девка ни в какую:

— Не хочу видеть тебя, вдовца старого!..

— Яков Иваныч и подольстился к нашей Васьчихе, Митенька, — продолжала Сергеевна. — То, бывало, у Сереги обедал, у Вани, а тут к ней зачастил. Денег ей дал сколько-то, темного ситцу раздобыл ей и посулил двести рублей, ежели она приворожит Маньку. Что уж Васьчиха делала, мы не знаем, а только не прошло и месяца, как увез Посмитин девку. Увезти-то увез, а двести рублей, которые посулил, не дал! Как сейчас помню: проезжал в очередной раз Яков Иваныч через деревню, Васьчиха выбежала из избы и кричит: «Ну гляди, толстомордый, кровь за кровь: обида моя напастью к тебе обернется». Так оно и вышло. Не прожила у него Манька и месяца, как начала беситься. Ночь придет — она запрется в комнате и не пускает его к себе. Он на работу, она с кавалерами у соседей беседы устраивает. Он ее бить, а она в милицию. Повоевали-повоевали и разошлись. Теперь как едет Яков Иваныч через деревню, Васьчиха запирается в избе либо убегает куда-нибудь: говорят, Яков Иваныч грозился крепко наказать ее…