Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 65)

— Погуляй, Зайчик, — и прошел через калитку во двор.

Тотчас от сарая к калитке пробежала огромная овчарка. Спокойно улеглась на дорожке. Обратно путь был отрезан. «И тут придется позагорать, если лесничего нет дома!»

Окна в домике были открыты, но никаких звуков оттуда не доносилось. Вдруг из-под крыльца выкатился большой лохматый клубок. Распался: медвежонок с порванным ухом и толстолапый, бокастый щенок уставились на его резиновые сапоги. Переглянулись и снова схватились бороться. Никитин рассмеялся, глядя на них. Поднялся на крыльцо, постучал в дверь; никто не отозвался. Он толкнул ее, вошел в сени, затем в горницу. Увидел стол, букет сирени в кувшине, диван; на полу медвежья шкура. На стене висела малокалиберка и карта района. В боковушке кто-то заиграл на баяне.

— Кто дома есть? — спросил Никитин.

Из боковушки вышла худенькая черноволосая девушка в сарафане, с баяном в руках. Положила баян на стол. Пристально всматриваясь в его лицо, подошла к Никитину почти вплотную. Резко отвернулась и стала у стены, сложив на груди руки.

— Вам кого? — спокойно спросила она.

— Мне лесничего повидать надо.

— Папа в лесу. Он вам очень нужен?

— Очень. — Никитин улыбнулся.

— Тогда подождите. Он скоро приедет обедать… Нет, нет, в угол не надо ставить ружье, — быстро сказала она, — дайте я повешу… — Она взяла ружье, ловким движением повесила на один из толстых гвоздей, вбитых в стену. — Туда ставить нельзя, — пояснила она, улыбнувшись одними губами, не мигая веками широко раскрытых глаз. — Недавно заглянул к нам новогорский охотник, папин знакомый, поставил ружье в угол. Сели они за стол, разговорились. Вдруг — бах! Все дымом заволокло. Бросились в угол, а мишка держит в лапах ружье, изумленно озирается. Вот смотрите, — она указала на обои, иссеченные дробью. — Мог бы ранить кого-нибудь. И знаете, нисколько не испугался: как забредет теперь сюда, сразу в угол лезет. Я специально ставлю там лыжную палку. Уж он ее и так и этак вертит — не стреляет! — Девушка тихо засмеялась. — Садитесь, — кивнула она на стул, сама присела на край дивана.

— Давно он у вас? — спросил Никитин, следя за выражением ее лица.

— Месяца два… Да, скоро два месяца. Поздней осенью папа уведет его.

— Куда?

— И не спрашивайте… Мы четвертый год здесь живем. Этот мишка у нас второй. Папа из речки его вытащил. А первый… первого он увел… Мне сказал, в заповеднике выпустил, но я уверена, он отдал его егерям, а те убили, мясо и шкуру пропили. Я уж знаю их… Здесь, рядом, начинается земля Огульчинского заповедника.

— Зачем же он отдает егерям?

— А вот смотрите, — она согнула руку в локте: два шрама прочертили смуглую кожу от кисти до локтя. — Это только в книжках они ласковые. Может, и есть такие, но нам попался сердитый. Как подрос, кур начал давить. Яблоньки зачем-то выворачивал и грыз корни. Я прогоняла его, так он еще вот здесь мне глубокую метку оставил, — она провела ладонью по бедру. — И этот таким же будет: еще маленький, а упрямый ужасно. Вам зачем папа? — вдруг спросила она, видимо желая переменить тему разговора.

Никитин рассказал. Она кивнула:

— А, знаю. «Заре» уже разметили делянку. Папа говорит, лес великолепный колхозу достался. А вот и он прибыл, — сказала она, кивнув на окно. За ним мелькнул строгий профиль, белая острая бородка. Рыжая лошадь под войлочным седлом медленно шла к сараю. Заяц стоял возле калитки, желая попасть во двор. Девушка унесла баян в боковушку, стала накрывать на стол.

— У тебя гости, Верочка? — сказал лесничий, войдя и вешая на гвоздь ружье. — А я еду и думаю, почему ты не играешь? И Дамка дежурит у калитки. Вы ко мне? — протянул он руку Никитину.

— Да, к вам. Я насчет делянки Стожкова. Я строю у него.

— Понятно, понятно… Делянка размечена. После обеда я покажу вам.

Лесничий взял полотенце, они вышли во двор. Рукомойник висел на стене за крыльцом у бочки с водой. Медвежонок и щенок уже копошились в сене под стогом. Овчарка обнюхала полы куртки Никитина, его сапоги. Стала лакать воду из лужицы рядом с бочкой. Никитин присмотрелся к лужице — это был слабый родничок.

— У Стожкова прошлой осенью, кажется, другой прораб верховодил? — говорил лесничий.

— Другой. То Окунев был. Он запил, и на его место меня прислали.

— А где же он теперь?

— В Новогорске. Отделался выговором.

Они вернулись в дом. Есть Никитину не хотелось. Но Вера подала и ему. Скатерть на столе была чистая, суп в тарелке прозрачен. Да Никитин привык уже или обедать дважды в день, или не есть с утра до вечера. Приветливые хозяева, беседуя о своих лесных делах, незаметно втянули в разговор и Никитина, и он поведал о себе: полтора года назад окончил институт в Ленинграде. Год отработал в Новогорске и вот попал сюда.

— Наказали за молодость, за то, что не женат и нет детей, — сказал он смеясь.

— Ничего. Поработаете, — заметил лесничий. — Здесь летом славно.

— Как далеко делянка?

— Километров семь отсюда. Замечательный лес. Даже валить такой жалко. Повезло ближним колхозам: за бесценок отдали первосортный лес.

— Почему за бесценок?

— Дорог нет сюда, и городские организации не берут. Ну хоть колхозы возьмут, и то ладно. Лишь бы не пропадал.

И лесничий рассказал, что в заповеднике есть и питомник ценного зверья. Многие годы волки не тревожили заповедник. Но вот две прошедшие зимы, начиная с декабря месяца, на заповедник устраивали набеги волчьи стаи. Откуда они приходят, пока что никто не знает. Известно одно: приходят с северо-восточной границы заповедника. Прошлой зимой пропало около сотни лисиц, десятка три пятнистых оленей. Начальство заповедника решило создать с северо-восточной стороны настоящий кордон: вырубают полосу шириной двести метров. Проедет егерь, заметит следы, определит, сколько разбойников нагрянуло. Устроят облаву. А волки уходят той же дорогой, по которой пришли. Вот и накроют их…

После обеда съездили на делянку. Лесничий указал старую просеку, по которой можно будет вывозить бревна. Рядом с делянкой стояла пустовавшая изба. В ней жил когда-то егерь. Он утонул в озере, семья его перебралась в Новогорск. До ближайшей деревни от делянки километров десять, и Никитин, осмотрев избу, решил, что плотники, покуда будут заготовлять бревна, поживут в избушке. Нужно только остеклить ее. Лесничий согласился:

— Можно, пусть поживут. Только скажите им — надо с огнем осторожней. Лето сухое. Хоть места и сырые здесь, но остерегаться надо…

К домику вернулись уже в потемках, и Никитин остался ночевать. Ровно в девять, постелив Никитину в горнице на диване, Вера легла спать в боковушке. Пожелав ей спокойной ночи, лесничий разом замолчал. Вытряхнул из портфеля бумаги, просматривал их при свете лампы, изредка поглядывая на Никитина, присевшего у приемника.

— Хорошо работает приемник, — сказал Никитин, чтоб нарушить молчание. — Должно быть, батареи новые?

Но лесничий только взглянул на него, поморгал. Собрав на лбу еще больше морщин, уткнулся в бумаги. И Никитин, закурив, вышел к Зайцу, стоявшему у дверей сарая, в котором заперли от него лошадь лесничего. Никитин затащил во двор двуколку, навалил на нее свежего сена и привязал жеребца. Умная овчарка тенью ходила за ним в потемках. Он позвал ее, чтоб погладить, но она не подошла. Затаилась где-то рядом, услышав его голос. Медвежонок и щенок, видимо, крепко спали где-то. Странными показались Никитину лесничий и его дочь, которая то и дело широко раскрывала свои серые глаза. Затем щурила их на некоторое время. А когда обратишься к ней, она снова распахнет их. Покурив, поглядывая на звезды, он вернулся в горницу и лег спать. Когда проснулся, стояло утро, в домике никого не было. На столе стоял горячий самовар. Вареные яйца и жареная рыба лежали в тарелках, прикрытых газетой. Во дворе тоже никого не было. Один Заяц встретил его храпом. Медвежонок катался на двери сарая, повиснув на ней, то и дело поглядывая на щенка, старавшегося тоже забраться на дверь. Солнце только что поднялось над лесом. Листья яблонек сверкали росой. Дверь сарая, качнувшись в очередной раз, толкнула щенка, и тот с лаем бросился на нее. Никитин засмеялся и стал умываться. Потом он позавтракал и, вырвав из записной книжки листок, поблагодарил хозяйку. Седлая жеребца, не очень торопился, желая дождаться ее, поговорить с ней. Но ни лесничий, ни Вера не появились. Увидел он Веру, когда уже отъезжал от домика. Она спешила домой с малокалиберкой в руке. Овчарка бежала следом.

Девушка помахала рукой Никитину.

— Выспались, засоня? — весело спросила она. — А мы с Дамкой уже обошли свои владения. Позавтракали?

— Да. Спасибо. Что так рано гуляете? — сказал он и спрыгнул на землю.

— Мы каждое утро гуляем с Дамкой. У нас режим. Мы чуть свет — уже на ногах. Вы куда сейчас?

— В Вязевку.

— Я провожу вас немножко. А то не туда поедете. Не смейтесь. Вот куда бы вы сейчас повернули?

Никитин махнул рукой перед собой:

— Прямо по этой просеке поеду.

— Ну и не попали б в Вязевку. Эта просека ведет к Хитрову озеру. Слыхали про такое?

— Слышал.

Они прошли молча метров двадцать, и Вера остановилась.

— Можно задать вам вопрос? — спросила она.

Он засмеялся:

— Хоть десять!

— Только вы должны правду сказать.

— Обязательно.

Она прочертила носком тапочка полосу на матовой от росы траве.