Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 64)

Следов он никаких не оставил. В огороде у него была приготовлена глубокая яма с просмоленными стенами и днищем. Деньги он положил в просмоленный брезентовый мешок. И зарыл его в яму. Над ней потом посадил яблоню. После такого поступка он как бы очнулся. Книги свои постепенно сжег, видимо считая, что они могут послужить уликой. И вообще со временем стал вести себя нормально. Воспитывал ребятишек, вспомнил, что жена есть жена. И Шура Милькова, которая прежде жила затворнической жизнью, теперь появлялась с мужем в городе.

Степан тоже стал почти прежним. Пушков до сих пор не перебрался в область, и Валентина уже не очень настаивает на этом. Деньги, должно быть, сгниют со временем. Впрочем, что дальше будет, покажет жизнь…

1976

Завязь

Лес был куплен колхозом недавно. Границ делянки не знал и сам председатель. Да его и в деревне не найти было: начался сенокос; председатель дневал-ночевал на дальних лесных полянах. Прораб Никитин и дома не мог застать председателя. Решил после обеда съездить к лесничему Блескину, который жил не в Войловке, а в лесу, куда года три назад перевез из Войловки избу, принадлежавшую лесничеству.

Оседлав Зайца, вскочив в седло, Никитин крикнул своей хозяйке Сергеевне:

— Сергеевна, если кто будет спрашивать меня — я на делянку поехал!

— Ладноть, — откликнулась из избы Сергеевна и высунулась в окно. — Ты гляди, Дмитрий Василич, к ночи-то возвращайся. А то ведь негоже получается, Дмитрий Василич!

— Посмотрим, — произнес Никитин, думая о чем-то своем. Тронул жеребца, тот рысью вынес его со двора и сразу за деревню.

Из соседней избы вышла Мотя с ведрами в руках.

— Куда это твой постоялец поскакал, Гришчиха? — спросила она Сергеевну.

— Да все недосуг ему. К лесничему теперь подался, — ответила Сергеевна. — Вот уж, соседка, не знаю, как и быть с ним. Кажный месяц платит по пятьдесят рублей, а сам зальется с утра — и до ночи! А то и не ночует. Вон опять сегодня и щи и картошку тушеную поросюке стравила!

— Да уж больно он у тебя простый, это правда и есть, — сказала Мотя, направляясь через огороды к ручью, вдоль которого стояли деревянные баньки.

Сергеевна, вернувшись в кухню, начала убирать со стола. Поглядывала на плетеную корзину с яйцами, стоявшую на лавке у стены. Возле корзины — старинный медный таз с колобками сливочного масла, залитыми холодной водой. Накануне бригада Сергеевны вернулась с Медвежьих полян. Бригадир Васька Кручков остался в лесу высмотреть поляны, которые нужно скосить прежде других. В понедельник бригада опять уйдет в лес. А завтра воскресенье, и несколько женщин собрались в Новогорск на базар. К вечеру вернется с сепараторного Васька Мотьки Рыжей, часа в три ночи повезет женщин в город.

Убрав со стола, сполоснув посуду, Сергеевна поспешила в огород нащипать листьев с кустов смородины: до города километров сорок; масло у нее свежее; запах свежести не пропадет, если колобки завернуть в такие листья.

А Никитин тем временем, доехав до Черного ручья, через который перебросили мостик из трех бревен, свернул на просеку, заросшую малиной, побегами осин, тополей. Ветер сюда не проникал, и было душновато. Из-под ног жеребца выскочил заяц. Горбатя бурую спинку, поскакал по просеке.

Никитин инстинктивно схватился за ружье… Но только свистнул. Заяц подскокнул, исчез в кустах. Справа от просеки — уже убранная поляна. Два стожка сена, на макушке одного сидел коршун. Лениво взмахнув тяжелыми крыльями, коршун проплыл над поляной и скрылся за ветками. Здесь, куда ни пойди, всюду лес. Вот эту полянку, видимо, уж и называют полем. Вот две толстые березы, между ними лавочка, изъеденная временем, дождями. Кто, когда и зачем поставил ее здесь? На серой доске лавочки вырезаны инициалы. Сосед Сергеевны, конюх дедо Серега, говорил Никитину, что возле лавочки надо свернуть на тропинку. Та выведет к другой просеке, которая и приведет к домику лесничего.

Никитин высмотрел тропинку, направил на нее жеребца. Над тропинкой ветки черемухи, осин, елок густо переплелись. Никитин лег грудью на шею Зайца, тот, приседая на задние ноги, храпя, пробился сквозь заросли. Оказавшись на просеке, захрапел громче, заржал. Хотел пойти рысью. Но в траве могли быть пеньки, и Никитин сдержал его. Воздух здесь отдавал запахом поздних цветов черемухи, ландыша, прошлогодних листьев. Какие-то пичуги то и дело вспархивали, улетали с просеки. Послышалось бренчанье колокольчиков. Это паслось стадо. Где-то далеко хлопнул выстрел. Славно было вокруг, но настроение у Никитина было скверное. Вот уж с месяц им владело такое настроение. Командировали его сюда из Новогорского стройтреста в феврале месяце. Сказали, построит колхозу коровник, свинарник — и его вернут обратно на строительство химкомбината. А в середине мая наехало начальство: секретарь райкома Холков, районный зоотехник Варварова, инструктор райкома Иванов и заместитель управляющего стройтреста по снабжению Брунштейн. Оказалось, трест обязали построить «Заре» еще мехмастерские, птичник. И соседнему колхозу «Красный пахарь» — молочную и свиную фермы. Покуда заседали в правлениях, ездили по деревням, Смотрели места застройки, все шло вроде хорошо. Оба председателя, поглядывая на Холкова, говорили в один голос:

— Поможем, поможем. И людей выделим. Когда надо, и лесу дадим. Все сделаем по возможности.

Заместитель управляющего решительно ударял ладонью по столу:

— Ты, Дмитрий Василич, составь графики работ, вместе с ними пришли мне заявку на нужные материалы — все отправим тебе в первую очередь. И направим сюда самые лучшие бригады. Все будет сделано. К зиме разделаешься с этими объектами.

Уехало начальство. Никитин составил графики работ, председатели подписали. Вместе с заявкой на материалы отправил графики в трест. Завезли сюда шиферу около трех тысяч листов, пять тысяч кирпичей. А рабочих стали присылать по одному человеку, по два — тех, кто только что поступил в трест или от кого прорабы хотели избавиться. Уволить человека не так просто, а сплавить на другой объект — милое дело.

Жеребца тогда еще у Никитина не было, и он с утра отправлялся по деревням искать председателей. Просил людей. Председатели отбивались от него одним магическим словом: «Сенокос».

— Сенокос начался, Дмитрий Василич, чего ж ты хочешь от нас? Вот управимся — сколько угодно людей выделим: и баб, и мужиков, и девок. Как навалятся — мигом и траншеи выкопают, и лесу наготовят.

— Да вы же говорили — будут люди!

— А мы и не отказываемся от своих слов, Дмитрий Василич: будут. Разве мы против, или как? Да вот управиться надо…

— Вы графики подписали?

— Дак что ж? А корма кто заготовлять нам будет? Графики! График твой на бумаге, его кормить не надо. А тут дожди зарядят к осени, а там и зима — понимать должен, Дмитрий Василич! Вникнуть ты должен!

У Никитина не было желания вникать в дела колхоза, он требовал свое. Чтоб избавиться от назойливого прораба, председатель вдруг говорил, что в Змеевке или в Тутошине сегодня бригада, кажется, не работает.

— Сходи туда, Василич. Бригадир даст тебе людей. Ежели есть свободные — обязательно даст. Вот тебе записочка к нему.

Никитин спешил в Змеевку или в Тутошино. Там — тишина. По дворам, в избах древние старики, старухи да малые дети.

— Где ж ты народ-то соберешь, желанный, в лесу все. И бригадир тамотка. Они, кажись, и с ночевкой уехали. Матвеевна, с ночевкой сегодня бригадир наряжал али нет? — кричала старуха соседке.

Рассердившись, Никитин спешил вон из деревни. Звонил в контору своего СУ-2, Брунштейну. Последнего все не оказывалось на месте. Дозвонился он до секретаря парткома Савельева. Тот выслушал и спокойно ответил:

— Слушай, Никитин. Тебя пять лет в институте учили? Учили. Так вот давай работай. Сколько можем, людей посылаем. Будет больше — больше пошлем… Да что я должен за тебя работать там? — и повесил трубку.

Побывал прораб у секретаря райкома. Тот помог одним: написал записочку директору коневодческого совхоза «Грива», и там дали Никитину под расписку жеребца под седлом. Отдали жеребца потому, что в свое время его не выложили, а по мастям своим на племя не сгодился. Ноги у него были длинные, и туловище короткое. Да и голова великовата. Жеребца и сплавили тресту как бы в аренду на год. Но был он умным. За неделю привык так к Никитину, что ходил за ним, будто собака. Приедет прораб куда, займется делами, а Зайца и не привязывает. Стоит Никитину крикнуть: «Заяц, Заяц!» — тот уже спешит к хозяину.

Никитин ехал по просеке, представлял, как работают его товарищи в Новогорске. Славно там. Подал заявку на материалы в производственный отдел до трех часов дня — и завтра они будут. Нужна бригада плотников — докажи на планерке, что она непременно нужна. И пришлют на объект. А тут… Никитин закурил, но тут же погасил папироску и бросил. К зиме он не покончит со строительством в деревне. Неужто зимовать здесь? Какая скука! В Новогорске получишь новые чертежи, одно изучение их — уже удовольствие!

— Коровники! — проговорил он, стиснув зубы и сплюнул.

Заяц разом прибавил ход и вынес Никитина на поляну: домик, крытый тесом, сарай, стожок сена, окруженный изгородью. У ворот, задрав в небо связанные оглобельки, стоит двуколка лесничего. Чуть в стороне от усадьбы — молодой сад, обнесенный частоколом из жердей, соединенный с двором узким коридором. «Мертвое царство, — подумал Никитин, — и как тут только живут люди!» Он легко спрыгнул на землю, похлопал ладонью по шее жеребца: