Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 6)
— Ах ты дьяволенок! — схватила его за вихры, швырнула в угол.
Ножик выхватил.
— Не подходи! — шипит.
Плюнула я, ушла к себе. Утром поведала отцу, тот заухмылялся:
— A-а, вон куда деньги идут! — говорит. — То-то я считаю и недосчитываюсь. Но это ничего. Нехай, нехай поозорует!
— Да ты что, отец? Он же испоганится!
— А ты чтой-то, — говорит, — в коммунисты записалась? Лекции отцу читать хочешь? — И кулаком по столу. — Вон, с глаз моих долой! — кричит. — Нахваталась, идиотка, у этого своего Юры!
И в таком роде. А весной он слег. Головные боли у него начались. Докторов видеть не хотелось, а водку пил.
Когда в июле месяце я легла в больницу рожать, он позвал жить у нас торговку Макарьевну с соседней улицы. Возвратилась я с ребеночком, гляжу, и Макарьевна с ним пьет. С боем выгнала ее. Отец же пухнуть начал и распух ужасно. Забываться стал. Доктора увезли его в больницу, и там он скончался.
Осенью призвали Сережку в армию, и осталась я одна с маленьким Петей. У нас с ним огород, сад, куры, дом. Городскую квартиру сдала горсовету. Пусть, думаю, люди живут, а мне куда ее!
От Юрочки пришли два письма, и замолк он. А зимой получаю письмо с чужим почерком — от Картосяна. Сообщил он, что Юра погиб смертью храбрых.
Три года прожили мы с Петей тихо. Я со двора никуда и не выходила, о красоте своей думать не думала.
Соседки в один голос пели мне:
— Что ты, Любка, делаешь над собой? Думаешь, вечно красавицей будешь? Не упускай время!
Я только усмехалась. Макарьевна, ходившая одно время за больным отцом, вдруг зачастила ко мне. Она помимо торговли и другим делом занималась — сводничала. Место предоставляла в своем домишке для полюбовников.
Похаживал к ней тогда городской нотариус, встречался с одной девицей — Клавкой. Красивая она была, фигуристая и молоденькая. А он уже старый, морщинистый. Семью имел. Но, понятно, мужик в силе, а Клавке деньги требовались. Приходил он всегда в потемках. Идет, бывало, будто мимо к вокзалу, разом юркнет в калиточку Макарьевны, а Клавка там уже ждала.
Однажды Макарьевна заявилась ко мне, села чай пить. И завела:
— Есть, — говорит, — красоточка моя, один мужчина, очень замечательный. Не какой-нибудь, а начальник. Нотариус мне говорил об нем. — И так далее.
Догадалась я, в чем дело.
— Иди, иди, тетя, — говорю.
И выпроводила.
Никого не надо было… Нашла Васину могилку на кладбище, оградку заказала. Так еще год прожила. Вдруг и Сережка домой вернулся.
Покуда служил, ни одного письма не прислал! Погулял он неделю. Разделили наследство. Собрался он ехать.
— Да скажи хоть, — говорю, — куда едешь? Как жить думаешь? Сестра я тебе или нет?
Он ухмыляется.
— Поеду, — говорит, — на восток. Все мои кореши там. Прощай, сестра любезная, может, больше не увидимся! — И смеется. Ничего толком не рассказал, укатил. И больше о нем я ничего не знаю. Где он, что делает? Да и жив ли? Может, загубил себя где-нибудь.
Изредка Ермолай бывал у меня по воскресным дням. Я все дедушкой его звала. Петька мой уж подрос. Увидит старика — «Дедуска, дедуска!» — кричит.
Ермолай возьмет его на руки, а я, господи, гляжу на них и плачу.
— Чего, девка, ревешь? — крикнет Ермолай.
А я плачу и смеюсь, смеюсь и плачу…
Наугощаю старика, отдохнет он. И уйдет в деревню. Звала его жить к себе — не пожелал.
— Я, — говорит, — как дуб столетний: покуда стоит он на месте своем — и жив, а попробуй пересадить его, мигом засохнет…
Замечательный был старик. Умер он уже после войны. Похоронила его, оградку поставила железную…
Ну вот. Шло время. Стало донимать меня одиночество. Решилась принять в дом человека. Молода ведь была… Работал он в торге экспедитором. Высоченный такой и без одной руки. Николаем Петровичем звали. Ему уж за сорок было. Семья в Брянске погибла в войну. Сердечный, добрый был. К Петьке хорошо относился. Но пил, гулял он. Возвращается, бывало, вечером с работы хмельным. Посередь дороги шагает. Карманы пряниками, конфетами набиты. Ребятишки за ним ватагой:
— Дяденька, дай пряничка!
Он все раздавал им. Понятно, гости у нас часто допоздна гуляли. А Николай Петрович знай кричал:
— Гуляй, ребята! Семь бед — один ответ!
Года полтора погуляли ребята, потом всех их в тюрьму посадили…
Потом тетка из Ниновки пришла ко мне. После войны худо в деревне жили. А тетка одинока, стара уж стала.
— Любонька, — говорит, — примешь меня?
— Да оставайся, — говорю. — Вот и хорошо, тетя Вера, будем вместе жить!
И тем же летом я на работу устроилась. Встретила Маньку Захарову, которая до войны травилась от любви. Она теперь в торге продавцом работала.
— Здравствуй, — говорит, — Любка! Что, все болтаешься? Одна сейчас или нет?
— Одна, — говорю, — Марусенька. Скучно.
— А иди, — говорит, — к нам в торг работать. Деньги считать можешь, баба ты проворная. Сейчас четыре новые точки открывают, пиво надо продавать. До холодов поработаешь в ларьке, а там видно будет.
И пошла на работу. Пиво продавала. После за прилавком работала в продуктовом магазине. Покуда Петя не вошел в понятие, пыталась несколько раз мужика в доме заиметь. Но не повезло в этом: все попадались такие, которым абы выпить да переспать. И больше ничего им не надо. А подрос Петя, тут уж угомонилась я. Вот и живу одна. После армии Петя поступил в электрический техникум в Харькове. Скоро кончит учебу, сюда приедет жить и работать. Жду его. А пока, чтоб не так скучно было, девок пустила на квартиру, они в нашем педучилище учатся. Стираю им, готовлю.
— Вы надолго у меня остановились?
— Месяц проживу, — сказал я.
— Живите… Поздно уже… Девки до сентября не приедут, живите здесь.
Хозяйка поднялась из-за стола.
— Пойду спать, — сказала она, — закуску не буду убирать, может, кушать захотите. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи…
1963
Записки старого солдата
Родители мои из дворовых крестьян… Родом из деревни Гурьевка Курской губернии. Земля там принадлежала помещику Коху, который жил в Петербурге, а в деревню приезжал только летом, подышать воздухом. Крестьяне же арендовали землю у помещика.
Он был страшно богат, этот Кох. Имел пятнадцать тысяч десятин в Екатеринославской губернии, столько же в Саратовской; гурьевские земли отошли к нему как приданое жены его, княгини Миссорож. Я помню, что на воротах помещичьего двора была написана эта фамилия крупными деревянными буквами. Княгиня содержала свой театр. Желая иметь при нем не только русских, но и украинцев, она переселила из Гурьевки часть семей в Екатеринославскую губернию, а оттуда привезла столько же семей украинских. Вот почему полдеревни балакали по-украински, а полдеревни говорили по-русски.
У моих родителей было девять душ детей. Двое померли от болезней. Один утонул в реке. А еще одного загрызли борзые собаки.
Отец мой был настоящим столяром. Но он был чрезмерно доверчив. Бывало, что сделает кому, а ему не заплатят. Даст попользоваться инструментом, а ему не вернут. Матушка скажет: «Раз не платят — не делай им ничего. Не вертают инструмент — не давай. Весь ты в батьку своего!»
Деда я не помню. По рассказам знаю, что он был тоже отличным столяром и очень доверчивым человеком. Дед немного картавил, наверное потому нас и прозвали Картавиными.
Мысли моих родителей работали в одном направлении — как бы прокормить семью. А еда наша была такая: картошка, хлеб да тюря — посоленная вода, а в ней куски хлеба и ложка-две растительного масла. Имелось у нас штук десять кур. К пасхе соберет матушка яичек — ну, тут и сварит нам штуки по три. А летом яйца продавали.
— Эти нужно продать, — говорила матушка, указывая на яйца в лукошке, висевшем в сенях на гвозде, — купим сахару, спичек, керосину. А если съедим яйца, то купить не на что будет.
К осени жили сытней. Появлялись всякие овощи. Потом на меже в огороде поспеет кукуруза. Как напарит матушка початков в чугуне, вот и хорошая, сытная еда.
Всегда ели мы всей семьей разом. У детей были свои постоянные места за столом. Было нас много, разглядывать по сторонам некогда. Иначе голодным останешься либо ложкой по лбу получишь. Это не так, как в семье, где детей один-два. И особенно как нынче: все с ними возятся, говорят, аппетиту у них нет. А у нас всегда был аппетит…
Хата наша была крыта соломой, по окна сидела в земле. В хате, особенно зимой, темно было. Когда выбежишь на улицу, сразу же ослепнешь от света. Ну а минуту-другую спустя уже ничего, все видишь.
На барском дворе имелась многочисленная свора борзых гончих собак. Много было разных случаев, связанных с этими собаками.