Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 8)
Обучал наше отделение унтер-офицер Жилин. Был он из старого запаса, мужчина спокойный. Заговорю с ним на эту тему. А он мне:
— Ты, Дмитрий, не ломай голову. Тут армия, рассуждать некогда, исполняй приказ, и все. Да поменьше толкуй об этом, не то наш взводный услышит, и мне достанется, и тебе.
Сам я ни к какому выводу не пришел, а просто невзлюбил и царское правительство и дворянство еще больше.
Ну, потом меня отправили в учебную команду, так как я и здесь прилежание к учению имел, а после окончания назначили в роту отделенным командиром. И стал я обучать новобранцев.
Перед отправкой на фронт устраивали смотр войскам. От каждого полка выделялось по десяти лучших.
Происходило так: на каждого нападали по четыре чучела, устроенных на колесах. А вокруг этого места с четырех сторон стояли развернутым строем полка два, три. И солдаты смотрят, как происходит штыковое сражение одного русского с четырьмя неприятелями. Вот двинутся на тебя четыре чучела со всех сторон. Ты должен успеть переднего заколоть штыком, моментально сбить заднего прикладом в лоб. Извернуться, да левого опять, штыком. А правого, который уже стал задним, сбить прикладом либо опять же штыком. Все это делать надо необычайно проворно, иначе не успеешь оглянуться, а чучела уже сдавят тебя, повергнут на землю, навалятся на тебя. А все, кто присутствует на смотре, без удержу хохочут.
Ну, потом отправили нас на фронт. Узнаю от одного фронтовика: немцы готовят наступление. Пушек у них в три раза больше, чем у нас, пулеметов, боеприпасов тоже намного больше. А у наших солдат патронов мало. В соседней части даже винтовок не хватает. Ну, я ничего солдатам не говорю, а еще подбадриваю:
— Зададим жару германцам! Мы, мол, курские, снизу узкие, в плечах сажень — рожу мигом намажем!
А утром, едва рассвело, произошло первое сражение. Перед окопами открытая местность шириной метров в двести, а за ней кусты и сад. Ротный наш пробежал вдоль окопа:
— Готовьсь! Брать на штыки!
И впервые увидел я окаянных этих немцев: идут они быстрым шагом. Полы шинелей распахнуты, с одеялами в скатку. На ногах ботинки, а брюки навыпуск. Штыки в виде кинжалов. И вот, понимаете, чувствую я, что никакого страха у меня нет. Гляжу направо, налево — солдатики смотрят вперед расширенными глазами, и тоже будто без страха. Теперь не помню, говорил ли я что. Но только помню: в полном безмолвии выскочили мы из окопа. Держа винтовки на изготовку, движемся на врагов. Потом передние из наших по моей команде дают залп. Я тоже стреляю, раскрываю рот:
— Урра!
И когда закричали «ура», охватило все мое тело ужасом. Сделал этот ужас меня вроде как железным. И кроме касок, белых штыков, я ничего не вижу. И мы сшиблись.
И вот скажите: первая минута боя прошла почти как на ученье: заколол я одного, сшиб прикладом второго, потом осел третий, четвертый… А там все перемешалось. И рычу я, и что-то кричу, и верчусь, как бес. Вдруг что-то ударило в мою винтовку, вышибло ее из рук. Вместо лопатки я носил с собой топорик. Оказалось, он у меня в руке, и больше я ничего не могу рассказать про этот бой. Потому что впал я в совершенно дикое беспамятство битвы. И как бы очнулся уже за кустарником в немецком окопе. Рядом со мной другие наши солдаты. Рты у них разинуты, тяжело дышат, смотрят на убегающих немцев. Окончательно я пришел в себя от слов солдатика Голубцова:
— Враз кишку подрезали, нехай теперь сунутся…
Но немцы не сунулись. Начали бить артиллерией. Один снаряд угодил поблизости в толстый березовый пень. Меня контузило.
Отправили меня в госпиталь на излечение под Москву. Когда выздоровел, дали недельный отпуск, и поехал я домой. Еду, знаете, домой с таким видом и душевным состоянием, что, подвернись мне под руку сам черт, я его за хвост да об стену. Известно, вид имел я бравый, на фронте побывал, ранен был. А приехал в родную деревню, весь восторженный дух из меня как ветром выдуло. Хата совсем в землю ушла. Отец стар, лохмат, худ, матушка морщиниста, вены на руках ее вздуты. Всех боится она: и помещика, и управляющего, и урядника. Новость преподнесла: в этом году помещик требует деньги за аренду до уборки урожая.
— Не бойтесь, не будет этого! — сказал я и отправился к помещику.
Тот вышел ко мне во фраке, при черном галстуке. Так и так, говорю ему, я вот унтер-офицер, приехал на побывку после госпиталя. Скоро поеду снова защищать Отечество. А зачем же вы моих родителей притесняете? Они же и так, посмотрите, в каком виде живут! С хлеба на воду перебиваются. Кох слушает молча, хмурит брови. А его зять, генерал, выходит в прихожую. Я, как положено по уставу, представился ему. А он вдруг как топнет ногой, как заорет:
— Смирно, кругом, шагом марш отсюда!
Дисциплина воинская есть дисциплина. Вышел я. А ненависть и злоба так и сковали мою душу…
Сестра Дуня уже несколько месяцев жила в Курске, работала где-то по найму. В Курске она встретилась с Медниковым Яковом Иванычем, и решили они пожениться. Медников был уже пожилым мужчиной. Еще в японскую войну он был на действительной службе, имел чин унтер-офицера. Он был ранен японцами в ногу.
Медников говорил мне:
— Ни поджог, ни убийство генерала ровно ничему не помогут, Дмитрий. Подожди, придет скоро боевой час для всех подобных нам. И вот тогда смотри не подкачай. А час этот придет, скоро придет. Ты хоть читаешь что-нибудь?
— Нет, — говорю, — когда мне читать!
— Это плохо, — говорит, — но ничего, наверстаешь. Главное, будь всегда честным и помни о своих односельчанах.
— Да как же я могу их забыть? — отвечаю.
— Ну, ну, — качал он седоватой головой, — служи пока. А будешь в Пскове, заходи ко мне…
Вернулся я в полк.
И вдруг (это случилось в феврале по старому стилю, а по новому — в марте) выходим утром из казармы. А на стенах большие воззваний наклеены: царя Николая Второго нету, его свергли. Страной будет управлять Временное правительство. Тут и мы объявили свой полк революционным. Обратно в казармы шли с песнями, с музыкой. Несколько дней жили обычной жизнью, если не считать, что ходили охранять город от нападения жандармов, полицейских и следить за порядком.
Потом прошел слух, будто наш полк пошлют в Петроград на помощь революционным частям против Преображенского и Семеновского полков, которые стоят якобы за монархию. Однако получили указание: двум батальонам выступить на станцию Копонище Купянской железнодорожной линии. С Украины движется на Петроград целый эшелон с жандармами, офицерами, монахами и прочими монархистами. Они хорошо вооружены и даже везут артиллерию. Нужно задержать их и обезоружить.
Но проявить нам себя не удалось: предал нас батальонный. Бросились мы в вагоны, а они оказались пустыми. Монархисты высадились. А нас уже ожидал приказ об отправке на Северо-Западный фронт.
Прибыли мы в город Ригу. С музыкой, с песнями проходим по улицам. И вот смотрю: на стене прилеплено воззвание. Обращается командование к офицерам, к солдатам: кто имеет какую-либо специальность, должны явиться в штаб. Впал я в раздумье.
А наутро твердо решил идти в штаб. Прихожу прямо к командиру полка. Так, мол, и так, прошу командировать меня в штаб согласно его воззванию, так как я есть строитель.
Командир как гаркнет:
— Пушкарев!
В дверях вытянулась канцелярская чистенькая блоха.
— Выдай направление в четыреста сорок восьмой транспортный батальон!
Направили меня начальником транспортных мастерских при хозчасти. Начальник хозчасти дал мне верхового коня под седлом, шашку, наган.
— Принимайте, — говорит, — мастерские и ездовых солдат с двумястами пятьюдесятью подводами. Руководите.
И пошла работа. Понимаете, фронт в пятнадцати километрах. А вокруг меня мастеровой народ: ремонтируют повозки, фургоны. Делают новые. Изготовляют колеса. Кузнецы оковку для них выполняют, куют лошадей. Шорники упряжь чинят, сапожники — обувь. Плотники мосты поправляют на дорогах. Я либо мотаюсь верхом по округе, где ремонт идет, либо в мастерских наблюдаю. Какой дурень не послушает меня — мол, начальник, только указывать умеет, — я сейчас ремень с наганом долой, беру в руки топор: «А ну, отойди да смотри, как надо делать». А личный пример убивает наповал всякое упрямство. Солдатики окружат, смотрят, хохочут над этим, который не послушался меня.
И слышу, говорят потом:
— Вот это начальник попался: он и прикажет, и укажет да и покажет!
Заказы из армии все поступают и поступают. Расширились мастерские, чуть ли не в городок превратились.
Разъезжая по округе, познакомился я близко с местным населением, то есть с латышами. Нужно заметить, то очень интересный, серьезный народ. Жили они хуторами. Разводили в основном скот да сеяли лен. Ржи сеяли мало, только для себя. Латыши, латышки очень трудолюбивы, хозяйственны. Женщины, особенно молодые, одевались по городской моде. У нас в России было так: если уж идет какая девушка в чистом, модном платье, при шляпке и с зонтиком, то уж ясно, что она бездельница, дочка какого-нибудь чиновника. У латышей не так. Смотришь: девушка и нарядно, чисто одета, культурно, вежливо разговаривает. А время гулянья прошло — она переодевается. И дрова рубит, и корм задает скотине. Все что угодно делает. Еще хочется сказать, что не было среди латышей такого скверного занятия, каким является воровство. Не воровали там друг у друга.