Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 7)

Один из них закончился трагически для моего младшего брата Васи — загрызли его борзые. И никто за смерть Васи не ответил. Управляющий сказал:

— Давно было запрещено ходить через экономию, а раз пошли, то вот и получилось плохо…

И все промолчали. Ибо были темными, забитыми людьми.

Во время уборки урожая отец и матушка всех нас забирали с собой. Для маленького матушка нажует картошки, завяжет ее в тряпку, сунет ему в рот. Люльку подвесит к поднятым оглоблям, и он там лежит, сосет соску. Остальные дети таскают снопы, как муравьи. А подходит обед, матушка готовит тюрю, раздает ложки. И нате, ешьте. Обижаться не на кого, нужда с бедностью одолели…

Матушку я очень любил, старался помогать ей во всем. Зимой сделаю деревянные коньки, подобью их жестью от ящиков, которые были свалены за экономией. Опробую коньки на горке, продам их кому-нибудь. Деньги отдам матушке.

За деревней протекала речка Вабля. В ней водились щуки, плотва, пескари. Я ловил рыбу, приносил ее домой.

— Вот, мам, — скажу, — смотри, сколько наловил, не меньше, чем мужики ловят.

А она мне:

— Не ходи, Митя, не мерзни, сынок.

А сама, вижу, довольная и с радостью начинает чистить рыбу.

Брат мой Ванька к хозяйству никакого желания не имел, чем сильно огорчал родителей.

У отца верстак был, всякий столярный инструмент. Я к столярному делу стремился. Но я был мал. «Подрасти маленько», — говорил отец. Однако желание поработать за верстаком было сильное. Положу доску, начну строгать. Ну, секану рубанком по незамеченному гвоздю. Отец поймает, схватит за волосы на затылке, как дернет кверху. Очень больно, когда так дергают. Ванька же и столярного дела знать не хотел.

— Иди хоть лапти научись плести, — отсылала матушка его к старику Ховряку, — и то хоть кусок хлеба заработаешь.

Ванька ходил к Ховряку, с ним ему было веселее, нежели в хозяйстве.

Ховряк лапти плел хорошие. Подбивал их веревкой. Не подумайте, что с гвоздями имел дело. Нет. Он сначала делал лыковое основание. Потом прошивал веревкой при помощи швайки. Лапти получались очень прочные, не такие, как в других деревнях.

Девяти лет от роду я пошел в школу. И оказался я учеником способным. Вслух уроки никогда не учил, только про себя. Раз прочитаю, заберусь на печь, повторю шепотом и все запомню. Меня вызовет учитель, я отвечаю правильно, с удовольствием. Весь разгорюсь и аж глотаю слова, стараясь побыстрей рассказать. «Не торопись, Митя», — придерживал учитель.

— Вот посмотрите на Дмитрия: он в опорках, в рваном полушубочке, — скажет бывало, — родители у него неграмотные, помогать ему некому. А отвечает как!

Учитель был строг, учеников бил книжками по щекам и по голове. К середине года все книги, лежавшие в классном шкафу, поистрепались от этого.

Строг и зол был наш священник и тоже бил учеников. Он был громадного роста. Мальчишек бил ладонью по затылкам, крутил им уши. Девочек таскал за волосы. Прямо в классе схватит какую и трясет.

Со мной учился сын лавочника, Котляров Колька. Этот Колька смастерил что-то вроде скрипки из конского волоса, запрятал в парту. На уроке закона божьего вздумал поупражняться в игре. Поп насторожится, поведет ухом — писк утихнет. Едва поп заговорит, скрипка снова пищит. Конечно, Колька очутился у доски.

— Ну-ка, покажи, как ты играешь? — сказал ему поп.

Колька заиграл под общий хохот, пальцы попа схватили его за ухо, крутнули.

— На колени!

Колька стал на колени, а от уха у него по шее кровь течет…

Покуда не выпадет первый снег, бегал я в школу босиком. Прибегу в коридор, повешу рваный зипун на вешалку и скорей на место. Ноги у меня красные, заходятся от холода. Подожму их, сижу тихо.

Последний, третий, год учила нас пожилая семейная учительница Софья Петровна. Получил свидетельство, похвальный лист. Вызвала учительница к себе мою матушку. Говорит ей:

— Что вы думаете дальше делать с Дмитрием? Дмитрий у вас очень способный.

— Да ничего, — отвечает матушка, — содержать где-нибудь в ученье мы не можем…

Так и окончилось мое ученье.

К этому времени старший брат уехал в Курск, устроился там на мельнице подметайлом. Старшую сестру Дуню отец отдал младшей горничной в барский дом. Красавицей удалась Дуня! Волосы у нее были волнистые, да такие густые, что в одну косу не вмещались. Сплетала она две. Перебросит их со спины на грудь, и висят они до самых колен — толстые, тяжелые. Я чем-то рассердил ее однажды, так она, как веревкой, вытянула меня косой по шее. Помню, Дуня приходила с барского двора, жаловалась матушке:

— Что же это получается: я служу у господ, всякую работу делаю, а ничего за это не получаю. Все учитывают за отцовы долги. Ему ничего не платят, мне ничего…

Ну, а я работал в хозяйстве: жал серпом, косил траву, вику. Косить вику тяжело. Косу нужно подводить аккуратно, без спешки. Я уставал, но держался за мужиками.

Постепенно я стал понимать, что, кроме хаты, у нас ничего нет для жизни. Все кругом помещичье. Земля — его, леса вокруг деревни — его. Ближний к деревне лес был особенно красив. В середине леса имелся лог, обросший с одной стороны терном. Когда терн цвел белыми цветами, похоже было, будто среди зелени остался с зимы чистый, февральский снег. Хорошо там было!

К осени стали поговаривать, будто помещиков скоро прогонят, землю отдадут крестьянам. Мужики отказались свозить на гумно помещичий хлеб. Сам Кох находился как раз в усадьбе. Он вызвал в деревню стражников, и те загородили дорогу, не пускали скот за деревню. Мужикам пришлось идти на барский двор, стать перед крыльцом на колени, снять шапки, просить помещика пропустить скотину на луг. Пообещали свезти хлеб на гумно. Помнится мне картина: на крыльце стоит высокий помещик в черном костюме, перед ним на коленях мужики, и ветер лохматит их длинные волосы.

Недовольство среди мужиков возрастало. Многие начали прямо в открытую рубить барский лес. Кряжи возили по дворам. Помещик опять затребовал стражников, чтобы отобрать бревна.

А вскоре два юрьевских мужика, Котляров и Лисицын, затеяли вот какое дело.

Когда мужики сжали, скосили, убрали хлеб в крестцы, Котляров объявил на деревне:

— Помещику хлеб не возите, берите его себе!..

Мужики не решались на такое дело.

— Ну и черт с вами, с олухами, — сказал Котляров. Он нанял за деньги несколько человек, расчистил прямо на поле ток. Установил конную молотилку. Молотили барский хлеб и сразу же везли его на станцию, продавали купцам. Никто не препятствовал Котлярову в этом деле. Сам Кох в это время сидел запершись в усадьбе. Его осаждал Лисицын.

Потом их все же схватили, арестовали и увели в Льгов. Там их судили и выслали за пределы губернии: Лисицына в Томскую губернию, Котлярова в Архангельскую.

В скором времени и я покинул родную деревню. Понял, что как ни бейся, а, не имея земли, из бедности не выбраться. Говорили на деревне, будто в Запорожье люди живут богаче. Решил я попытать счастье. И привели меня ноги к днепровской пристани, к подрядчику строительных работ Минскому.

— На работу принимаете?

— А ты что умеешь делать?

— Я столяр.

— Столяр?

— Да, столяр.

— Гм… Выдержишь испытание, — сказал он, — примем. Работать — от зари до зари…

Я взялся за дело. Под навесами там были большие мастерские. Производили ремонт землечерпательных машин, которые чистили дно реки для пароходства. Порядок у подрядчика был такой: под видом передышки присаживаться нельзя. Курящий может покурить, но не сидя и не часто.

Работая от зари до зари, люди уставали очень. Но я был молод, силен. Конечно, и я уставал. Но стоило передохнуть несколько минут, усталость как рукой снимало. Только, помню, обидно становилось, когда видел, как при закате солнца по набережной гуляют люди. Все наряженные, свободные такие, смеются, разговаривают. И среди них много из женского пола молоденьких и очень красивых. А я был тоже красив. Волосы у меня густые, вились кольцами. Взгляну на гулящих, тряхну кудрями, продолжаю работать. Едва солнце сядет, прозвонит звонок. Шабаш.

Проработал я на постройках до конца июля 1914 года, то есть до начала войны, когда Германия, Австро-Венгрия напали на Россию и на Францию. Призвали меня прямо с работы, увезли на станцию. А оттуда вместе с другими отправили в Курск.

Как одели мы форму, так превратились в чучела. Ну что это такое? Мундиры черные, измятые. Фуражки тоже черные с красными околышками и без козырьков. Тут уж мало-мальски разбирающемуся в жизни человеку станет ясно, за кого считают солдата дворянство и царское правительство. Ведь они же говорили, что солдат есть первая фигура в защите Отечества от внешних и внутренних врагов. Значит, он и одет должен быть настоящим образом, чтобы чувствовал себя подтянутым, бодрым, молодцеватым!

А начали обучать нас, ружья дали еще те, с которыми воевали в турецкую войну. Они очень тяжелые, заряжались одним патроном. Потом привезли американские винтовки системы «винчестер». Покупали у америнканцев, а на фронте их не применяли. Затвор у такой винтовки состоял из огромного количества частей. Стоило попасть в него песчинке, и он отказывал. Чтобы открыть затвор, рукоятку его нужно отгибать книзу. А это значит: если лежишь, то винтовку поднимай вверх, чем и даешь неприятелю мишень.

Пулемет изучали мы по рисункам.

Я скажу так: покуда человек дитем малым бегает, для него все взрослые люди умны. Едва он вырастет, начнет соображать, соизмерять действительность в мыслях, тут появляется у него суждение. Ну какое же могло быть у меня суждение об управителях страны нашей, которыми были цари и дворяне? В спокойную минуту сяду на нарах, думаю: погонят нас на фронт, а с чем? Что мы знаем? На обычную плотницкую работу нельзя пойти, не умея владеть инструментом. А это ж с техникой дело иметь!