Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 10)
Не знаю, чем бы дело кончилось, только в декабре нагрянула врачебная комиссия. Тронул врач пальцем бугорок на моей ноге и говорит с удивлением в голосе:
— Давно это у вас?
— Что?
— А вот, вздутье вен…
— Не знаю, — говорю, — не замечал. Боли я не чувствую.
— Вы служить не должны. В любой момент при какой-либо нечаянности вена может лопнуть — и тогда верная смерть. По этой болезни чистая отставка по статье семьдесят пять. Идите одевайтесь.
На станции Beppo простился я с товарищами, уехал в Псков к Медникову и Дуне.
В Псков приехал в час ночи. Нужно было идти на другой конец города за речку. Шагаю по мостовой. Мороз. Метель подвывает. И нигде ни огонька, ни души живой, будто вымерли все. Шел. Шел. Жандармская полосатая будка, выходит солдат с винтовкой:
— Стой, кто идет?
— А ты что, не видишь? С фронта приехал.
— А ты большевик или кто?
— Большевик.
— Ну иди, раз большевик.
У самого моста такая же полосатая будка. И тот же вопрос.
Вот, наконец, и здание военного училища, в котором Медников работал. Окна квартиры его темны. Может, уехали? Посмотрел в окно — гардины висят. Стучу по раме. Слышу голос Якова Иваныча:
— Кто там?
— Это я. Дмитрий Картавин.
В окне мелькнуло лицо и пропало.
— Что вы заперлись, — говорю я, раздеваясь, — и сидите без огня?
— Днем бой был. Корниловцы и юнкера окопались в поле. Из Питера прибыли балтийские матросы, рабочие. И вот бьются тут.
— Где Дуня?
— Ее нет. Я ее в деревню отправил. — А сам кашляет, и вижу я — поседел, обрюзг и пожелтел.
— А что с вами? — говорю.
— Да легкие. Рана дает знать.
— Что же в деревню не едете?
— Слаб. Боюсь, не доеду.
— Ну вот вместе и поедем.
На другой день мы уже ехали в родные места. С неделю ходили по хатам, слушали, как все восхищаются: землю поделили на души, осенью посеяли озимые. Без всякой аренды теперь.
— Где ж управляющий экономией? — интересуюсь.
— В Курск уехал.
— А помещик как?
— А бог знает, его давно нетути. Куда-то сбежал.
Собрали крестьян в помещении школы — нужно выбрать сельский Совет. Стали выдвигать кандидатуры в Совет, выдвинули меня и выбрали большинством голосов председателем сельсовета.
В это же время создали мы партячейку РКП(б). Правда, партбилетов еще не было, был просто список у секретаря ячейки. Медникова перевели в Орел, где он должен был работать при военных курсах.
Нужно заметить, что о старшем брате, Иване, ничего мы не знали: ушел в Красную Армию и как в воду канул. Вдруг получаю от него весточку через Кирилла, моего одногодка. Кирилл вернулся с войны раненным.
Пошел я к нему. Сидит он в хате на лавке. Держит ногу в лохани с горячими, распаренными отрубями. Глаза жмурит, зубами скрипит от боли. Сам страшно худ. Кивнул на лавку:
— Погоди. Сядь. Сейчас операцию сделаю.
Потом вынул из отрубей ногу — она без ступни. Культя раздута, черна. Положил он культю на здоровое колено, осторожно обрезал бритвой гнилые шматки мяса, подрезал кожу. Постепенно выдавил весь гной из-под нее. И тогда бледный, вспотевший, весь дрожащий взглянул на меня и улыбнулся.
— Фу, наконец-то… Шибко болела, стерва. Хотели в госпитале отрезать поверх колена, я не дал. Лукерья обещала вылечить.
Достал из кармана гимнастерки бумажку. Подал мне. — На. Это от Ивана… Помоги на печь забраться.
Он был легок, я посадил его на печь, где он тотчас ткнулся головой в подушку, уснул. А я прочитал письмо брата.
«
С трудом разобрав каракули, я поскорей отнес новость матушке — Иван жив. Она заплакала, упала на колени, долго молилась.
И началась моя новая военная жизнь.
В Киев тогда прибыло подкрепление Деникину. Съехалось множество белых офицеров из дивизии генерала Дроздовского. Лозунг у них был: «Дрозды, слетайтесь на защиту России».
Наши подтягивали силы, чтобы раз и навсегда выбить белых из города. Он часто переходил из рук в руки.
И вот собралось наших сил порядочно. Где-то ударил сигнальный выстрел из пушки. Пошли в наступление. Сшиблись с белыми, они побежали. И как-то уж очень быстро они побежали. Начались уличные бои. Потом мы пробились на Крещатик и тут-то столкнулись с их главными силами. Поперек улицы стояли пулеметы. За ними плотные ряды конных офицеров с золотыми погонами. Передних наших скосили пулеметы, но мы продолжали бежать вперед. Выручили наши красные казаки, которые обошли обходом, ударили белым в тыл, чего те не ожидали. К полдню загнали белых за Днепр.
Артиллерия наша стояла в Святошине, что километрах в семи от Киева. Мы отошли немного назад, залегли на кладбище. Оно на горе, отсюда ясно видны окопы белых, которые на той стороне.
На другой день утром белые ударили. Нас и еще сотни три бойцов отрезали от своих. Но к вечеру белых выбили. И, кажется, уже окончательно. Потому что нашу бригаду перебросили на станцию Бахмач.
Уже зима стояла, морозило. Снег сыпал. Чуть живые приплелись на станцию. Комендант влил нас в эшелон, шедший на Харьков выбивать белых из города.
В Харькове высыпали мы из вагона и — прямо в бой. Я попал в смешанный отряд передовой линии. Там были матросы и пехотинцы. Командир отряда — матрос по фамилии Бабич, комиссар — тоже матрос, Колесников. Не помню, как долго мы держали этот участок. Тогда свирепствовал тиф, валил он беспощадно и почему-то особенно здоровенных матросов. Свалил он и меня, и комиссара Колесникова… Помню, вдруг открываются мои глаза, я вскакиваю, хочу бежать за белыми. Падаю снова. Вижу потолок с фризами, капли воды на потолке. Рядом тумбочка, на ней стакан с водой. Что такое? Где товарищи?.. На мне нижнее белье. Одеяло. Куда я попал? Увидел койки, людей на них. Люди стонут, кричат, ругаются. Вот один вскочил: «Вперед! Даешь Харьков!» И чудится мне, будто я лежу на печке. Мне жарко. А какой-то человек подбрасывает и подбрасывает дров в печку. А мне уж так жарко, что нет мочи. «Не надо подкладывать! Прекратите!..» Он продолжает подкладывать спокойно, без малейшего внимания ко мне. Ну, тут я окончательно очнулся. Подошла женщина в халате с няней.
— Это доктор к вам, — сказала няня.
Доктор села на стул:
— Ну, больной, как дела? Теперь у вас кризис прошел, опасность миновала. У вас организм крепкий. Все приступы выдержали.
Ослушала она, ушла. Гляжу на тело свое — одни кости, обтянутые синей кожей!
Принесла няня тарелку перлового супа. Съел я, уснул.
И так четырнадцать суток провалялся в госпитале. На пятнадцатые доктор говорит:
— Ну теперь вы здоровы. Держать вас, покуда окрепнете, не можем. У нас все проходы забиты тифозными.
Выписали меня.
Побрел я по этому городу Харькову, промерзшему и тифозному. Слабый, еле ноги переставляю.
В штабе услышал: для кадровой службы вы, говорят, не годны. Будьте здоровы, устраивайтесь на гражданскую службу.
Был это апрель двадцать первого года. Прибыл я в уком. Послали в губпродком на курсы по продналогу в связи с переходом от продразверстки к продналогу. После курсов назначили заведующим уездной заготконторой.
В то время я занялся самообразованием. Покупал все газеты, какие только были, различные брошюры. Читал, перечитывал. Самое важное, интересное записывал в тетрадочку. Нужно было знать, что делается в стране, за рубежом. Это и для себя, и чтобы в любой момент контре какой, а то и не контре, так, бездельнику и разгильдяю, каковых было хоть пруд пруди, сказать веское, убедительное слово. Перечитывал я статьи Владимира Ильича, в которых он говорил о хозяйстве: нужно учиться хозяйничать. Кругом разруха, говорил он, теперь наша задача — хозяйничать. И я, как заведующий всей заготконторой, сознательно преданный делу партии, зорким глазом следил за государственным достоянием.
В заготконтору поступали все виды продуктов и фуража: зерно всех культур, масло, молоко, шерсть, мясо, кожа, овощи, мед, яйца, сено. И живой скот. Самое сложное — содержание крупного рогатого скота, овец, свиней. Скот поступал по госпоставке и по госзакупу. Осенью и зимой с Украины гнали много коров. Там был неурожай, засуха, и скот продавали. Организовали скотоприемный пункт. При нем заведующий, бухгалтерия, приемщики, фуражир, скотники. Лошади по подвозу кормов. Казалось бы, и порядок. Что еще надо? Оформили, создали — и конец.
Но нет! Можно понастроить целые дворцы, при них штату тысячу человек укомплектовать, а толку не будет. Скот будет хиреть, падать, ибо подобрать добросовестных хозяйственных людей трудно. И вот было так: кормов поступает нам достаточно, и они хорошие. А скотина, гляжу, хиреет, валится с ног.