Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 29)

Но она сама направилась в прорабскую. Стала говорить Федорычу, что старая больница мала; поступают роженицы. Койки даже в коридорах ставят. У некоторых роды принимают на дому. Обещали к осени сдать городок, а тут и конца не видно. Она напишет жалобу в обком. Всегда вежливый с ней Федорыч покорно кивал:

— Пишите, пишите. В обком пишите, в Москву, в газету — куда угодно. — И так спокойно говорил, что казалось, будто он дразнит Зубровскую, будто все, что она сказала ему о больничном городке, — вздор.

— Придется написать, — отчеканила она. — Я напишу куда надо!

До конца рабочего дня Федорыч просидел в прорабской за столом. К безделью он не привык, но делом заниматься не мог.

Просматривал бумаги, листал чертежи. Выйдет на воздух, постоит озираясь — и обратно. Штукатуры обступили его:

— Кто ж нам платить будет за этот день, Иван Федорыч?

— Прислали, а мы болтаемся!

— Я заплачу, заплачу, девчата. Не торопите.

— Что ж нам сейчас делать?

— Идите домой.

Мазин позвонил на растворный, чтоб раствор штукатурам не присылали. Начальник растворного обругал и его, и Федорыча и сказал, что больше без разнарядки не даст ни одной машины, раз они так его подводят: то выпрашивают, вымаливают раствор, а когда он дает, они отказываются!

— Две машины уже пошли к вам, — сообщил начальник растворного, — делайте с ним, что хотите! — и повесил трубку.

И вскоре приползли два самосвала, вывалили раствор в бойки. Мазин не знал, куда деть его. А на ночь оставить нельзя: схватится, затвердеет и пропадет. К нему подошел Жуков:

— Слушай, Николаич, нам столбики надо выкладывать под лаги на первом этаже, раствор можно пустить на это дело?

— Хорошо, Данилыч, — обрадовался Мазин, — забирай его весь.

— Кролюс на этаже? — спросил Федорыч, остановившись рядом с ними.

— Там, — сказал Жуков. — Мы отрываем доски, он смотрит. И тут же снова пришиваем их.

— Не придирается?

— К чему ж он придерется?

— Слушай, Данилыч, как ты все-таки думаешь, кто мог…

Но Жуков перебил его:

— Федорыч, я сам об этом думаю. А тебе скажу: насчет моих ребят не сомневайся. Из них никто не посмеет учинить такую пакость. Не думай даже, Иван Федорыч.

В этот день мастер проводил прораба до дома. Ни он, ни Федорыч ни слова не сказали друг другу.

Когда Федорыч соскребал с сапог грязь возле крыльца, старуха его и невестка развешивали белье на веранде. Голоса Аленки не было слышно. Ни слова не сказав домашним, Федорыч стянул с ног в прихожей сапоги и скрылся в своей комнате. Женщины переглянулись. Им было ясно, что у Федорыча случилась какая-то неприятность на работе. Невестка быстренько накрыла на стол.

— Ваня, иди обедать, — сказала жена.

Федорыч выглянул в дверь и спросил:

— Где Аленка?

— У соседей. Играет с Васькой.

— Я с ней поужинаю, — сказал он и, закрыв дверь, постоял. Осмотрел корешки книжечек, плотно стоявших на полке над его койкой. Все это была научно-популярная литература. Рядом с полкой висело ружье, купленное еще до войны. За кроватью в углу стоял сундучок старинной работы. Служил, сундучок еще его матери.

Федорыч открыл крышку, достал свой старый баян и сел на край постели. Он сыграл тихонько «Синий платочек», «Шли по степи полки со славой громкой…».

Заслышав звуки баяна, старуха шепнула невестке, чтоб та сбегала за Аленкой. Сняла в столовой со стены портрет сына, унесла его в комнату невестки.

За окнами смеркалось. Федорыч положил баян на место, полистал альбом с фотографиями. Захлопнул его и, выйдя в столовую, включил телевизор. Экран осветился, и Федорыч увидел молоденькую девицу в трико, с каким-то чепчиком на голове. Мускулистый малый, голый по пояс, подбежал к ней, подхватил на руки. Подержал над головой, опустил на пол и раскинул в сторону руки.

— Ну и ну, — покачал Федорыч головой и повернул выключатель. Хотел было проведать своих кроликов, но вбежала внучка с куклой в руках, и он бодро крикнул:

— Дочка, пойдем купаться! Приготавливайся!

— Я недавно купалась, дедушка! — ответила Аленка.

— Быстро, быстро. Теперь лето, купаться надо чаще. Да.

Когда Федорыч был сильно не в духе, единственное, что его могло успокоить, — внучка. И родные знали об этом.

— Раздевайся, Аленушка, дедушка правильно говорит, — заговорила ласково невестка и стала раздевать Аленку.

Вскоре из ванной донеслись журчанье и плеск воды. Девочка уже забыла, что она не хотела купаться, сама начала уговаривать помыться резинового мишку. И из ванной послышался разговор деда с внучкой.

— Я старый солдат, я все могу, — ворчал Федорыч.

— Ты не солдат, а прораб, — говорила Аленка.

— Я сейчас прораб, а прежде кем был?

— А ты стрелял на войне, дедушка?

— Еще как!

Но вот и пришел конец затишью в городке. В одну из пятниц потянулись с утра к объекту машины с кирпичом, подводы с досками. Пришли две бригады штукатуров, каменщики; вернулась бригада Савельева. Приехал на машине и сам начальник Гуркин.

— Затянули, затянули городок. Надо поскорей кончать с ним, Иван Федорович. Людей хватает? Кого еще нужно тебе?

Позвонил и управляющий:

— Иван Федорыч, все, что требуется, тебе дадим. Выйдет задержка в чем — сразу звони мне лично.

Начался аврал, штурм. Федорыч ожил. Под шумок завозил лишние гвозди, железо, ящики стекла. Привез три бочки битума, который уж и не нужен был.

— Зачем нам битум, Иван Федорыч? — спросил Мазин. — Куда его девать?

— Все нужно, все. Да что мы с тобой — последний день работаем? Пригодится. Вот это работка, это работа! — говорил он, уперев руки в бока. Кепка его была сдвинута на затылок, со лба стекал пот. — Теперь никакой Кролюс мне не страшен! — Прораб выругался. — Теперь пусть крадется сюда со своим блокнотиком. Ты только, Николаич, поглядывай, как бы чего не случилось. В этакой суматохе всякое может быть. Леса на той стороне корпуса еще раз проверь: закрепы, поручни — чтоб все было как надо!

Прораб боялся «несчастного случая». Но как его предугадать, предусмотреть? Потому он и «несчастный», и «случай», что его никто не ждет и не знает, когда, где и как он произойдет. На промплощадке, например, случилась беда с самим прорабом Ереминым: упал с третьего яруса лесов. Сломал обе ноги. Ограждения на лесах делаются из толстых досок. В одном месте прибили доску, в середине которой был толстый сук. Прораб надавил на эту доску, давая проход рабочим с носилками. Доска лопнула, и он сорвался.

Судьба покуда миловала городок. Но вот несчастье случилось и у Федорыча.

Нужно было сделать разбивку больничной ограды. Мазин устанавливал теодолит. Бригадир Савельев принес в ведре колышки.

— Тридцать штук, — сказал он, поставив ведро, — хватит пока, Петр Николаич? — И вдруг: — Смотри, смотри, Николаич!

От морга, прачечной бежали люди за главный корпус. У Мазина дернулось сердце, и он бросился через площадку. Возле склада цемента столкнулся с разнорабочей Ульяновой. Волосы ее были растрепаны.

— Позвонить, звонить надо! — крикнула она.

— Что случилось?

— Убило!

— Кого?

— Молдаванку! Звонить надо!

Он что-то выкрикнул, взмахнул руками и бросился дальше. Свернув за угол главного корпуса, Мазин растолкал толпу: Молдаванка лежала навзничь, раскинув в стороны руки. На щеках еще был румянец. Широко раскрытые глаза, не мигая, смотрели в небо.

— Отойдите! Дайте воздуху! Отойдите! — зло крикнул он. Опустился на колени, увидел в ее глазах отражение облаков, своё лицо. То ли от волнения, то ли пальцы его загрубели, но он не чувствовал ее пульса.

— Катя, — шептал он, трогая ее плечи, испугавшись вдруг почему-то взять ее за плечи и приподнять. — Катя!

Ни губы, ни ресницы ее не выказывали жизни. С ужасом заметил он, как сходит с ее щек румянец.