Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 30)

— Дайте дорогу! Разойдитесь!

Санитары поставили носилки, молоденький врач, совсем мальчишка, склонился над Молдаванкой. Женщины вдруг разом почему-то охнули.

— От-тойди! Все отойдите! — Это уже прибыла милиция. Защелкал фотоаппарат. Врач осторожно приподнял голову Молдаванки. Женщины опять охнули, попятились: под головой ее была кровь. Из волос Молдаванки врач выпутал маленький болт с гайкой. Кто-то из женщин заголосил.

— На носилки!

— Что с ней, доктор? Жива?.. Я мастер…

Ему никто не ответил. Молдаванку положили в машину и увезли. Люди не работали, толпились кучками. Изредка кто-нибудь подходил к тому месту, где упала Молдаванка, стоял некоторое время молча. Солнце опускалось к лесу. Так тихо было на объекте, что монотонный шум, доносившийся от промплощадки, воспринимался как гул. Возле прорабской собрались женщины.

— …Я гляжу, а она вот так похилилась, похилилась да разом на спину…

— Поехала девка денег заработать!

— Боже ты мой, девоньки, телеграмму-то дадут родителям!

— У ей нет родителей. Говорят, у ей под Ленинградом у когось ребеночек живет!

— Врут все: поди есть родители-то!

— Едут, едут!

Прибыла комиссия на двух машинах. Самсонов, Гуркин, главный инженер треста, инженер по технике безопасности. И двое незнакомых: один — пожилой и сутулый, второй — молодой и рыжеватый. Комиссия разделилась на две группы, опрашивали людей в прорабской и в одной из комнат главного корпуса.

— Мастер Мазин! Позовите Мазина!

Пожилой спокойно задавал мастеру вопросы и, то и дело кашляя, записывал.

— Можете идти. Пригласите прораба.

Мазин пожал плечами, шагнул за дверь. Через площадку, по пустырю, он побежал к больничке. Дежурная сестра знала его в лицо. Сообщила, что пострадавшая жива, но пока что без сознания.

— К ней можно пройти?

— Нет, нет, что вы! Там все врачи сошлись.

Выйдя из больнички, Мазин быстрым шагом дошел до угла и остановился.

Кто-то звонко и весело засмеялся на строящемся доме, и Мазин даже вздрогнул от этого смеха. Круто повернулся, поспешил в обратную сторону. Кончилась улица, он пробежал через нее. Дальше огороды, кустарник, потом лес. Тишина…

Едва заметная тропинка вела все время куда-то вправо от стройки. Уже в потемках он вышел к ней со стороны парка. В парке было темно: вершины старых елей, берез и тополей закрывали небо, оно проглядывало только над прудами. Листья слабо шумели вверху, но у земли ветер не чувствовался; вовсю заливались, соловьи. От быстрой ходьбы Мазин вспотел, присел передохнуть на лавочку возле кустов жасмина и сирени. Ближние соловьи умолкли, но Мазин не шевелился, и они опять зацокали. Откуда взялся этот болт? Кто мог бросить его?.. Не надо, не надо об этом…

Интересные птицы, заставлял он думать себя о соловьях, я никогда не видел поющего соловья… Помню, бабка говорила, что если кто увидит поющего соловья и задумает в это время что-либо, то задуманное исполнится. Сколько мне было тогда лет? Семь, восемь? Да, в школу я уже ходил… Поздно вечером пробирался в сад, крался по дорожке, то и дело оглядываясь на освещенные окна. Страшно было. Трусливым я не был, но почему-то боялся ночного сада. Почему? А может, и не боялся, а теперь думается, что боялся? Ах, да: у наших соседей в саду обнаружили весной труп какой-то старушки. И всегда, очутившись в саду, в глухом месте, я вспоминал о ней… Но я крался к кусту, где пел мой соловей. А стоило раздвинуть ветки, певец умолкал. Я так и не видел поющего соловья. Но уж как я мчался обратно к дому! Казалось, кто-то гонится за мной, вот-вот схватит. Я влетал в освещенную комнату и с какой радостью, любовью смотрел на лица домашних!

В другом конце парка грубый мужской голос затянул песню, но сорвался. Донеслось покашливание и смех.

Но откуда взялся, упал этот болт?.. Болт… Ладно. Она жива, она будет жить. Как только начнут пускать к ней, я пойду, и мы решим все. Уедем. В Котласе, говорят, началась стройка, уедем туда…

Душно. Видимо, будет дождь. Выпадет гроза. Пусть выпадет. Уедем с ней в Котлас. Говорят, там начали строить целлюлозный комбинат. Душно. Искупаться бы!

В гостиницу он вернулся в первом часу ночи. Околотов не спал, спросил:

— Вы где были, Петр Николаевич?

— Гулял.

— А не в милиции были?

— Нет. Что-нибудь уже известно?

— Говорят, жива будет. Но как все это получилось, никто понять не может. Вызвали эксперта из Ленинграда.

Мазин сел и посмотрел в упор на бухгалтера. Затем лег и отвернулся к стене. Как ни старался, заснуть не мог. Наконец задремал, но вдруг, вздрогнув всем телом, очнулся: за окном грохотало, сверкала молния. Околотов спал. В свете молнии седые волосы его казались голубыми, а впалые щеки восковыми, как у мертвеца. Мазину стало тревожно: он понял, что теперь ему не уснуть до утра; захотелось воды и покурить. Он оделся, вышел в коридор. В проходной горела яркая лампочка. Дежурила пожилая, полная Галина Николаевна.

— Почему не спите, Мазин? — спросила она.

— Голова что-то болит, — ответил он, взял со стола стакан, налил воды из чайника и выпил.

— У нас есть аптечка, — сказала она.

— Спасибо. Уже проходит.

Он спустился на крыльцо, под гудящий от дождя жестяной навес. Вокруг крыльца пузырилась вода, в ней плавала расплывчатая дрожащая звезда — отражение фонаря башенного крана. Мазин закурил, прислонившись к дверному косяку, смотрел на дрожащую звезду. Днем, когда вокруг люди и ты сам занят, и не думается о бескрайнем лесном пространстве, окружающем стройку. Теперь же казалось, что лес близко, в десяти шагах. Особенно остро чувствовалась его бескрайность, дикость, холод его озер и болот. А стройка представлялась маленьким пятачком в этом необъятном лесном море.

Кто-то прошлепал по лужам. И опять только шум дождя, редкие вспышки молнии и раскаты грома.

Он долго стоял неподвижно под навесом, покуда не стихла гроза. Потянуло ветерком, стало зябко, Он поднялся в комнату.

Жизнь на объекте шла своим чередом. Несколько раз прораб и мастер побывали у следователя Моргунова. Наконец было установлено, что болт принадлежал сантехникам, упал он с четвертого этажа. Но не был брошен кем-то, его просто кто-то смахнул с подоконника. Или задел рукой, палкой, проходя мимо окна. Кто мог это сделать? Сантехники на четвертом этаже уже не работали; рабочие Федорыча в тот день на этом этаже ничего не делали. Кто смахнул болт, так и осталось тайной.

Молдаванка поправлялась. Мазин несколько раз пытался добиться свидания с ней, но его не пускали.

— Главный врач запретил, — говорили ему. — Ни в коем случае нельзя.

Но Тоня и другие девчата из бригады навещали ее, и Мазин знал об этом. И однажды вечером отправился к главврачу домой. Той пришлось сознаться: Молдаванка сама просила, чтоб к ней ни под каким предлогом не пропускали мужчин.

Ее остригли, и это он знал, и думал — она не хочет, чтоб он видел ее без волос. И Мазин ждал, когда ее выпишут.

Федорыч как-то разом сдал: постарел, меньше шумел. Если прежде в тихую минуту любил пофилософствовать, почитать нравоучения, теперь выслушает собеседника и кивает:

— Да, да, все может быть, всякое бывает…

Но штурмовщину сбил. Людей разделил на две смены. Переругался со снабженцами из-за того, что вечером плохо поставляли материалы. Сходил даже к управляющему, чего прежде не делал. И работа наладилась.

— Как под гору катимся, Николаич!

Но через минуту задумывался о чем-то.

— Наверное, уйду скоро, Николаич, — говорил он, вздыхая. — Останешься тут один. Без меня закончишь городок.

— Брось ты, Федорыч!

— Без меня, без меня закончишь, — повторял прораб.

С Молдаванкой обошлось все благополучно, и старика теперь угнетала мысль: кто мог так напакостить ему с этой перегородкой? На объекте были тогда бетонщики, бригада Молдаванки и жуковцы. О перегородке знали одни жуковцы. Неужто они способны на такую подлость? И тотчас прогонял эту мысль — не может быть такого! Но кто же? Кому и какая польза от подобной пакости? Ответа не было. Оставалось одно: должно быть, сам Кролюс был поблизости, может, в другой комнате, когда вечером велел он на время сделать эту проклятую перегородку. Но кого Кролюс подослал разобрать перегородку перед его приходом? Да и зачем ему надо было подсылать кого-то, когда мог подойти к перегородке и сказать: «А ну сорвите парочку досок, я посмотрю, что там за ними!»

И сорвали б, и он уличил бы… Но кто же? Кто? Мысли начинали путаться, и прораб поскорей успокаивал себя одним: скоро, скоро уйдет он на пенсию! Хватит, навоевался, наработался. Пусть молодые похозяйничают. А что, его выпускники, Лотков и Моердсон, молодцы. Но подумает о своем преемнике Мазине, и опять закопошится в душе тревога: изменился вдруг мастер. То он суетлив и расторопен, даже покрикивает на рабочих. А то зайдешь в прорабскую — сидит за столом, смотрит в чертеж, карандашом рисует на краях чертежа чертиков, женские головки.

Заговоришь о деле — заморгает часто, виновато засуетится. И видно, что думает не о работе, а черт знает о чем. Может, решил уехать? Так бы и сказал.

И прораб заводил разговор:

— Да, Петр Николаевич, вот промелькнет август, как пишут в книгах, золотой месяц, опять дожди зарядят, грязь начнется… Что ж, квартиру дают тебе?

— Какую квартиру, Федорыч? Я и не просил!

— А чего же не просил?

— Да зачем она мне?