Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 31)

— А жениться не собираешься?

И мастера будто током ударяло — вздрагивал от такого вопроса. «Неужели он знает все? — думал Мазин. — Чего ж он молчал до сих пор?»

— Или, может, где-нибудь ждет краля? К ней хочешь ехать? — говорил прораб.

И Мазин вдруг улыбался и даже смеялся каким-то особенным смехом:

— Нет, Иван Федорыч, нигде меня краля не ждет. Никуда я ехать не собираюсь…

Федорыч понимал, что Мазин будет его последним выучеником. Давно раскусил, как добр, прост и толков этот парень. И как в большой семье особенно любят младшего сына, так и Федорыч относился к Мазину с бо́льшим теплом, нежели когда-то к Еремину, Лоткову, Моердсону. А тут вдруг еще: стал выпивать Мазин.

Началось это в августе, когда Молдаванка, выписавшись из больницы, в один день управилась с расчетом в конторе. И уехала неизвестно куда, ни с кем не простившись. Мазин не знал этого, услышал от прораба.

— Ох, окаянная девка эта Молдаванка наша, — заговорил прораб, когда шел с мастером на обед. — Скоро осень, там зима, а она расчет взяла и укатила! Но ничего, явится голубушка — не приму. Нехай к другому прорабу идет. Я научу ее наконец, как крутиться!

— А кто сказал, что она расчет взяла? — спросил Мазин.

— Да никто не сказал. Взяла расчет, и все тут. Ты где обедать будешь сегодня?

— А когда она уехала?

— Вчера. Выписалась, сразу в контору за расчетом, а вечером, говорят, умахнула.

Как обычно, они разошлись возле почты. Мазин поспешил к Савельичу. Двери в сени, в горницу старика были распахнуты. Савельич и его приятель, семидесятилетний плотный старик Назарыч, сидели за столом и выпивали.

— Добрый день, — сказал Мазин с порога, — можно к вам?

Старики посмотрели на него, переглянулись, и Савельич хитро подмигнул своему приятелю.

— У нас завсегда двери открыты, — сказал он, — проходи, начальник, садись. Гостем будешь. — Савельич взял несколько пясточек лука, потолкал в соль и откусил.

Мазин сел на лавку.

— Выпей с нами, начальник. — Савельич вылил остатки водки из бутылки.

— Спасибо, я не хочу.

— Гостем пришел, дак чего ж ты? — сказал, улыбаясь, Назарыч. — Аль брезгуешь?

Мазину пришлось выпить. Нашарил глазами ковшик, из которого когда-то пил квас. Зачерпнул воды, хлебнул и перевел дух. Старики засмеялись.

— Что за гадость вы пьете? — спросил он, чувствуя, что в горле у него все горит.

— Это не гадость, — сказал Савельич, — это с чесноком настойка. Такой ты нигде не найдешь больше.

— А где Катя, Савельич? — спросил Мазин.

Савельич подмигнул Назарычу, посмотрел на пустую бутылку.

— Да ведь кто ж знает, где она? — сказал он.

— Она уехала?

— Да ведь, кажись, уехала. Чемодана будто бы и нет дома.

— Она совсем уехала?

— Откуда ж нам знать! — сказал Савельич. — Да ты ко мне или к ей пришел?

— Я к тебе, Савельич. Скажи, куда она поехала?

— Да она-то не докладывала нам, — и Савельич опять подмигнул приятелю.

— В горле что-то все пересохло, — проговорил Назарыч, взял пустую бутылку, оглядел ее и поставил.

Мазин понял, что старики хотят выпить.

— Я сейчас, — сказал он, — вы не уходите.

Магазинчик был на другом конце деревни. Мазин взял две бутылки водки, сыру, хлеба, колбасы. Ему хотелось задобрить стариков. Может, Савельич расскажет все, что знает о Молдаванке. Савельич ему казался глупым старичком, который непременно расскажет ему все, что знает. Но тот ровно ничего не сказал о том, куда ездила и куда уехала Молдаванка. Оказался так хитер и ловок в разговоре, что Мазин только на следующий день, проснувшись на лавке в избе Савельича, понял: проклятый старик ничего не скажет о ней!

Голова раскалывалась у Мазина, его тошнило. Он пил воду, квас. Старик упрашивал его выпить, тогда, мол, полегчает, но Мазин только ругался. На работу он не явился в тот день.

Вечером Федорыч заглянул в гостиницу — уж не захворал ли мастер? В комнате он застал одного Околотова. Тот сказал, что нет, ничего, Мазин не жаловался на здоровье, но прошедшую ночь провел не здесь — должно быть, в соседней комнате у прорабов. Комната прорабов оказалась закрытой, и Федорыч удалился восвояси.

Рано утром следующего дня Мазин появился на объекте: глаза были красны, лицо бледно, а щеки провалились.

— Да что это с тобой, Николаич? — изумился прораб. — Какая беда приключилась?

— На дне рождения был. — И больше не произнес ни слова. До обеда покрутился на объекте, сказался больным и ушел.

Недели полторы болел таким образом.

Прогуливаясь поздно вечером перед сном по своей улице, Федорыч несколько раз видел, как его мастер спешил куда-то с Еленой Кравченко. Прораб вздыхал, покачивал головой. Потом толковал мастеру:

— Выпить не грех, Николаич. И погулять не грешно, но надо знать где, с кем и сколько! Соображаться со временем и мерой надо, Николаич. Иначе пропасть можно. Да и что приключилось? У родных беда какая? С матушкой что-нибудь?

— Нет, дома, пишут, все хорошо…

— Так что же?

— Ничего… Погоди, Федорыч, все будет нормально.

Федорыч ждал. От начальства скрывал поведение мастера. А тот вдруг взял отпуск на неделю за свой счет, сказав, что срочно вызывает мать. И уехал. Прораб помнил случаи, когда вот так же уезжали в отпуск, а потом присылали заявление на расчет, справку о болезни и просили выслать документы по такому-то адресу. Да неужто и Мазин такой? Ведь ему, Федорычу, пообещал, что обязательно вернется к закрытию нарядов.

Старику требовался собеседник. Не какой-нибудь там, чтоб просто болтать. Болтать Федорыч не привык. Он любил поговорить по делу, приводить примеры из жизни, а не из книжек. Сомнение, что мастер может не вернуться, нагоняло на Федорыча мрачное настроение; вспоминалась эта проклятая перегородка. Федорыч всюду видел недостатки, придирался по пустякам. Дома или играл на баяне, или, покуда не стемнеет, гулял с Аленкой.

Но прошла не неделя, а только пять дней, и Мазин вернулся. Приехал в Кедринск утренним семичасовым скорым поездом и, не заходя в гостиницу, пришел в прорабскую. Федорыч встал из-за стола.

— Чтой-то раньше срока вернулся? — сказал он, протягивая руку. — Порядок дома?

— Порядок, Иван Федорович. Полный порядок. С нарядами начал уже?

— Да почти… Тебя поджидал. — И прораб свел брови. — Сегодня же надо вплотную засесть. Как ты настроен?

— Конечно, конечно. Давай мне все бригады. Общую выработку не подбил?

— Нет.

— Давай с нее и начну, а потом бригады посмотрим. — Мазин снял свой выходной плащ, повесил его на гвоздь.

На шиферном прогудел гудок. Рабочий день начался. Федорыч отправился произвести «утреннюю разрядку».

С планом в этом месяце выходило хорошо.

Зарплата рабочим получалась приличная. И хотя Кролюс зачастил на объект, появление куратора теперь не портило настроение Федорычу.

— Высматривай, высматривай, — говорил он, заметив через окошко пробирающегося по объекту Кролюса.

— Добрый день, Августович! — приветствовал он куратора в один из последних дней месяца, стоя подбоченясь возле прорабской. Кролюс хотел было проскочить в главный корпус, но остановился.

— Здравствуйте, — сказал он, приподняв шляпу.

— Что-то вы, замечаю я, — говорил прораб, — прямо вражеским лазутчиком проникаете на объект! Захочется потолковать с вами, а вас и не заметишь!

— Мне все посмотреть надо. У вас на главном корпусе двенадцать листов шифера расколоты. Сомневаюсь, что смогу принять кровлю, — сказал куратор.

— А вы не сомневайтесь, Иван Августович. Мы сами об этом знаем. День сдачи не сегодня, а завтра. Вы уж не подведите нас, обязательно приходите.