Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 28)

Оля окончила десятый класс, собиралась сдавать экзамены в медицинский институт. Расспрашивала Мазина о студенческой жизни. Он городил всякий веселый вздор, а она звонко смеялась, показывая красивые белые зубы. Околотов же то и дело потирал руки, вставал и ходил по комнате, любуясь дочерью.

Спать уложили ее на отцовской койке, а Околотов лег на койку Мазина. Прорабы в ту ночь все ночевали дома, и Мазин постелил себе на полу возле радиатора.

— Пап, ну, может, простишь и вернешься домой? — услышал он, проснувшись под утро, продрогнув. — Как хорошо бы жить вместе!

— Нет, доченька нет, моя красавица, — шепелявил Околотов, — не могу я сейчас этого сделать. С теперешним моим характером будут часто скандалы, Оленька. А ты не должна их знать. У тебя другая должна быть жизнь. Вот уедешь в институт, тогда посмотрим…

Околотов никак не мог простить жене то, что, когда его осудили, она внушила дочери, будто отец ее умер от болезни.

После отъезда дочери несколько дней Околотов ходил добрым. Газет не читал, вечера проводил у бухгалтеров. Даже стал разговаривать с Мазиным. И всегда на одну и ту же тему: люди должны совершать поступки только согласно принципам, ибо чувства непостоянны, тленны, меняются от обстоятельств, зачастую человек руководить ими не может, а держаться каких-то принципов он может до самой своей смерти. Даже вступая в брак, люди должны исходить из каких-то принципов. Мазин пытался возражать, приводил примеры из литературы. Тут уж Околотов начинал браниться, ругал и писателей. Не каких-то отдельных, а всех огулом: они, дескать, живут чувствами, много страдают, выливают свои страдания на бумагу и заставляют тем самым других людей переживать чужое горе. А у людей самих этого горя хоть отбавляй.

Мазину надоело лежать. Он сунул книгу под подушку и встал. Вместо обычного своего вопроса: «Вы надолго уходите?» — Околотов спросил:

— У вас какие-то неприятности на работе, Петр Николаич?

— Нет, все нормально, — ответил Мазин.

В комнате прорабов был один Рукавцев, чистил свое ружье. Мазин сыграл с ним в шахматы — проиграл. Потолкался в проходной, где дежурная готовила на электроплитках чай жильцам. Опять с женской половины доносилась песня «Куда ведешь, тропинка милая…». Опять пели красиво, нежно и грустно. Он дослушал песню и вышел на улицу.

Молдаванка давно вернулась из поездки, опять по вечерам нигде не показывалась. На работе от бригады не отходила — явно не желала встречаться с ним один на один. Почему она ведет себя так? Издевается над ним, играет?

На главную улицу не хотелось идти. Он спустился к Норке, добрел по берегу до леса и свернул к деревне. Окна избы Савельича были темны, дверь оказалась запертой. Он потолкал ее осторожно, никто не ответил. Мазин приник к стеклу окна, но ничего не мог разобрать за ним и тихо постучал по стеклу.

— Дома есть кто? — спросил он, постучав сильней. Может, она в общежитие стала уходить по вечерам?

Над лесом всходила луна. На другом конце деревни забрехала собака, мимо крыльца шмыгнула низкая тень, и Мазин вздрогнул от неожиданности. Тень задержалась в калитке — это был огромный пес.

— Пошел вон! — махнул рукой Мазин.

— Савельич! — позвал он, снова постучав, но в избе было тихо. И как в тот вечер, когда она ушла от него с объекта, а он стоял вот тут же и ему казалось, что она где-то прячется, тайком наблюдает за ним, усмехаясь, — как и тогда, вдруг с такой остротой захотелось видеть ее сейчас же, что схватился за дверную ручку, сильно потряс дверь и застучал по ней кулаком. В соседней избе кто-то вышел на крыльцо.

— Кто стучится там? — спросил женский голос.

— Где Савельич, не скажете? — спросил Мазин.

— Да кто ж его знает, где он, — ответила женщина, — або спит, або бродит где-нибудь.

— А днем он был дома?

— Да ведь был, видно. Куда ж ему деться, — ответила женщина.

На обратном пути Мазин свернул в городок. Окна третьего этажа не светились.

Поднимаясь по лестнице, услышал голос Федорыча. Прибавил шагу и потом увидел, что прораб стоит в конце коридора в окружении плотников. Ванька сидел на подоконнике. Когда Мазин подошел, все молча посмотрели на него.

— Что случилось? — спросил он.

Плотники продолжали молчать.

— Слушай, Николаич, — сказал прораб, — ты с Лотковым рядом живешь: где он сейчас прорабствует? Все на руднике?

— Да. А что?

— И на руднике сейчас нет ни черта, — прораб сплюнул. — Да и привезти оттуда в такое время не на чем. — Он выругался.

— Да что случилось?

— Что, что! Вот полюбуйся: на одну перегородку не хватило, одни березовые остались! Ты же смотрел доски днем? — обратился он к Жукову.

— Эти под низом были, как же я увижу?

— Ладно, — махнул рукой Федорыч, — вот что, друзья: все березовые пускайте на средний слой. Обшейте сосновыми. Все. Чтоб утром чисто было. Пошли, Николаич.

Шагая в потемках по щебеночной дороге, прораб толковал мастеру:

— Завтра же и штукатуры придут. Шесть человек. Этот остолоп явится к девяти утра. Покуда принимать будет, девчата пусть начинают с правого крыла, понял? Пока дойдут до этой перегородки, мы ее двадцать раз успеем заменить. Всех разнорабочих поставь дранкой обшивать перегородки. Сам будь с ними. Научи, как это делать. А я за Кролюса примусь…

Моердсона и Лоткова не было в комнате. Рукавцев спал не раздевшись. Мазин посидел один над шахматной доской, разыграл несколько комбинаций. Спать не хотелось, идти тоже никуда не хотелось. О ней лучше не думать. Стоило подумать о Молдаванке — тянуло в деревню: вдруг она дома? Как ни заставлял себя не идти — пошел. Темные окна избы Савельича заставили повернуть обратно. В комнате быстро разделся, забрался под одеяло. Околотов делал записи в тетради с черным переплетом. Потом ходил большими шагами по комнате, говорил что-то о принципах. Мазин слушал и не слушал старика и старался уснуть.

Рабочий день Околотова начинался в девять, но уходил он всегда намного раньше — ровно в половине восьмого.

Утром Мазин проснулся от шагов бухгалтера. Подумалось, что старик вовсе и не ложился спать. Мазин не выспался, лежал, слушая шепот Околотова, постукивание ложечки в стакане. Едва Околотов, взяв свой огромный портфель, вышел за дверь, он вскочил. Не завтракая, поспешил на объект. Федорыч был уже здесь.

Прораб велел Насте еще раз быстренько подмести в коридорах первого и второго этажей. Просмотрел процентовки. Рабочий день начал не с «утренней зарядки», а прохаживался возле прорабской, поглядывая на щебеночную дорогу. Ровно в девять явился Кролюс. Переобулся в прорабской и следом за Федорычем скрылся в главном корпусе. Мазин сказал пришедшим штукатурам, где надо начинать работать. Приполз экскаватор, и мастер указал экскаваторщику, где нужно рыть траншею для теплотрассы. Самосвал привез раствор, Мазин отдал шоферу талон, и в этот момент услышал крики, доносившиеся из главного корпуса: визгливый голос Кролюса перекрывался баском прораба. Мазин поспешил было на крики, но тут из дверного проема главного корпуса выбежал куратор. Полы плаща его развевались; шляпу он держал в руке. В глазах куратора были ужас и недоумение. От обычного спокойствия в нем не осталось и следа.

— Это преступление! — кричал он. — Я напишу в трест, в партком! Я вызову комиссию! За такие дела судят! Сегодня же, сейчас же вскрыть все перегородки! Или вы издеваться нарочно со мной? — взвизгнул куратор, взмахнув ручками перед Мазиным.

— Что случилось, Иван Авгуртович?

— Что случилось?! Вы еще молодой гражданин! — кричал куратор. — Вы имеете образование и должны достойно вести себя на производстве! Если вы вздумали смеяться надо мной, то ничего у вас не получится!

Мазин молчал. В дверном проеме появился и Федорыч. Лицо его было восковым. Насупившись, он проследил, как куратор выбежал из прорабской с сапогами в руках, не переобуваясь, засеменил прочь от объекта. Рабочие, не понимая, в чем дело, улыбаясь, провожали взглядами Кролюса.

— Жуков! — позвал прораб, и лицо его стало сизым от прилившей крови. — Со всей бригадой сюда!

Плотники и мастер поспешили в главный корпус. На третьем этаже столпились у последней перегородки: доски внешнего слоя ее были сорваны и валялись тут же. И видны были березовые доски, которые даже не ошкурили, не проантисепировали.

— Он сам сорвал? Кто ему сообщил?

— Да чем же он отрывал, Иван Федорыч?

— Когда мы подошли сюда, они были уже сорваны, — проговорил прораб, ни на кого не глядя. — Кто мог их сорвать? Я вас спрашиваю, кто мог сотворить этакое?

Ответом было молчание.

Краска опять сошла с лица прораба. Он почувствовал себя плохо: в голове разом зашумело, стало душно. Он расстегнул ворот рубахи, утер рукой холодный пот. Покачиваясь и держась за стенку, он пошел прочь. Всякое случалось на его объектах, но такого он никак не ждал. Даже не подозревал, что подобное может случиться. Это ж кто-то из своих оторвал доски! Мазин догнал его, взял под руку. В прорабской ждал их Кролюс. Сидел на скамейке, поджав под нее ножки, уже спокойно просматривал какие-то чертежи.

— Я вернулся, — сказал он. — Я не деревянный человек. Я живой человек и страшного позора вам не желаю. Я ставлю условие: с каждой перегородки сорвать по четыре доски. Я должен проверить все.

— Николаич, дай такую команду Жукову…

После обеда заявилась на объект будущий главврач городка Зубровская. Она походила по объекту вместе с мастером. Федорыч сидел в прорабской запершись. Мазин не хотел, чтоб Зубровская с прорабом повидалась, — старику не до нее.