Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 27)

— Да зачем, дядя Саша?

— Чтоб разбивали на два раза. Вроде как у нас: аванс и получка. А то ведь молодая, глупая. Получит и разом растратит…

— Напиши, дядя Саша, — улыбался мастер, — пусть там головы поломают! Ванька как дома ведет себя?

— Что ты! Степенный такой стал. Я так и ожил, Петр Николаич. Уж так благодарен, что прямо не знаю. С получки Федорыча и Жукова приглашу к себе в гости. Хочу угостить. Они пообещали прийти. И ты бы пришел, а? Посмотришь, как я живу.

— Хорошо, дядя Саша. Ты местный? — спрашивал мастер, глядя на сивую щетину, спокойные глаза жестянщика.

Тот кивал:

— Мы с женкой местные: я с Ефимовской, она из Подборовья… Правда, я и в Москве живал одно время — это сразу после войны. Года полтора там пожил и вернулся сюда.

— Почему?

— Да почему ж, — должно быть, потому, что каждому свое: уж больно там суетливо жить. Терпел, терпел да и махнул сюда.

…Зайдет в мастерскую столяр, старичок-пенсионер, принятый временно на работу изготовлять топорища, ручки для лопат. Покуда мастер находился в мастерской, столяр деловито рассматривал какую-нибудь жестянку, читал газету. Едва Мазин исчезнет за дверью, начинал рокотать басок пенсионера: это он предлагал дяде Саше составить ему компанию — выпить. Другие рабочие, даже жуковцы, стали пошаливать. Смотришь, подались по кустам, в сторону Окнова, два-три человека. И вскоре возвращаются, придерживая полы курток, воровски озираясь — не видит ли мастер?

Мазин делал вид, будто ничего не замечает. Предложил он плотникам учиться читать чертежи. Мужики отмахнулись:

— Ты, Николаич, на пальцах нам покажешь, мы тебе что угодно и так сделаем.

Один молодой Гусаков согласился.

— А что ж, давайте. Может, из меня и мастер когда-нибудь получится, — сказал он, смеясь.

А Ваньку бригадир попросту заставил:

— Иди, иди, Иван. Пользуйся случаем. Тебе, брат, это надо. Ступай, тебе говорят.

Ванька неохотно поплелся в прорабскую. Гусаков внимательно слушал пояснения. Удивлялся, задавал вопросы, стараясь понять:

— Эта линия и есть перегородка моя?.. А это дверь будет?

Ванька вел себя иначе: в чертеж не смотрел, а косил глаза, вопросов не задавал и старался улизнуть.

— Ты что, не хочешь разобраться? — говорил мастер.

— Почему же? — отвечал Ванька, отвернувшись от мастера.

— Сюда, сюда смотри! — сердился тот. — Чего ты нос воротишь?

Подросток наклонялся к чертежу, но заметно было, что он не слушает объяснения. Не желает слушать.

— Не хочешь заниматься, так и скажи. Иди гуляй. И Ванька, презрительно усмехнувшись, поднялся, выскользнул из прорабской. И Мазин занимался с одним Гусаковым…

Как нарочно, погода не менялась. Солнце припекало. От леса все время тянуло свежестью, и духоты не чувствовалось. Только б работать!

Поднявшись на чердак, подолгу стоял Мазин, высунувшись в слуховое окно. Уже не надо было смотреть на чертеж, чтобы понять планировку города. Вот это городская площадь, от нее лучами расходятся улицы. Самая длинная стремится на север, минуя промплощадку. А промплощадка отсюда кажется огромным муравейником. На земле, на лесах, на крышах и стенах цехов копошатся люди; там и здесь сверкает белым огнем сварка. Снуют машины, ползают тракторы, телеги. И густой монотонный гул ползет оттуда к городку, проходит сквозь него. Глохнет где-то в лесу.

Вон движется через пустырь длинная фигура в костюме цвета хаки — Моердсон. Последнее время он стал частенько наведываться среди дня в городок. Два дома он вот-вот должен был сдать хозяйственной комиссии, то есть представителям своего завода и треста. Потом уже приедет госкомиссия. К нему то и дело заглядывало начальство, и, улучив свободную минуту, он приходил в прорабскую Федорыча.

— Фух! — утирал Жора потное лицо, садясь на лавку. — Набегался. Тихо у вас, прохладно. Сам управляющий был сейчас у меня. — Жора смеялся. — Ешь твою двадцать, явился он ко мне на седьмой дом, а там в коридоре горы мусора. Он мне: «Что ты, тудыть твою так, Гималаи тут развел? Сдашь дом в срок?» — «Сдам», говорю. «А раньше?» — «Нет, говорю, раньше никак». — «Смотри, гудит, голову сниму». И уехал. Есть там что-нибудь? — кивал Моердсон на стол прораба, имея в виду перцовку. Никто не смел прикасаться к ней, один Моердсон, на правах бывшего подопечного Федорыча, нарушал запрет.

— У него всегда есть, — отвечал Мазин, закуривая.

Он завидовал Моердсону, который самостоятельно вел объекты. Глядя на Жору, он понимал: сейчас приятелем его владеет то чувство, какое он, мастер, испытал лишь отчасти, — чувство удовлетворения от работы. Пусть сто человек работают под твоим руководством, и каждый делает какое-то одно дело. А прораб все эти сотни дел постоянно держит в голове. Даже вдали от объекта видит их, перебирает в мыслях. Прикидывает, как, где и что надо предпринять, чтоб завтра, послезавтра, через неделю работа не застопорилась. Значит, к сотне этих дел прибавляются еще и еще. И когда, несмотря на неурядицы, все дела увязываются между собой, постепенно сливаются в одно целое, работа подвигается — тут уж чувствуешь свою значимость, нужность. А это самое главное.

Молдаванка отпросилась на три дня в отпуск. Мазину показалось, что она специально пришла в прорабскую отпрашиваться не одна, а с Тоней. И в ту минуту, когда у него сидел Моердсон.

Накануне Мазин провел с ней вечер и часть ночи в лесу у развалин. Об отпуске она ничего не говорила. Громко смеялась, не сердилась, была ласкова, спокойно-задумчива. Когда он поджарил на углях мясо и они ужинали, Молдаванка, отхлебнув вина из стакана, проговорила:

— Уехать бы куда-нибудь и жить бы вот так.

— Как? — спросил он.

Но она встряхнулась, выпила вино и засмеялась:

— Стану я тебе в копеечку с такими ужинами!

— А куда уехать хотела б?

— В новые места, туда, где люди незнакомые. Да это я так. Иди ко мне. Вот так. Что, небось инженерши проклинают меня?

И только когда проводил ее, вернулся в гостиницу — подумал: уехать хочет далеко, где другие люди. С ним. Да ведь и Козловская, и Алябьева мечтают уехать с мужьями куда-то далеко, где другие люди. Избавиться от прошлого. И чтоб никто из окружающих не напоминал о нем. Но у него не было такого прошлого, которое надо забыть. Значит, она мечтала уехать от самой себя. С ним. И он твердо решил — ехать. Окончательно уяснить, желает ли она этого, и уехать с ней. Он не спал всю ночь, перебирая места, куда бы можно махнуть, представляя, как они будут жить вместе. Но только не сейчас. Надо подождать. Ведь сюда он приехал со школьной скамьи, и все это знают. Федорыч относится к нему по-отечески. Сам главный инженер сказал как-то на планерке, что от него, от Мазина, ждут работы не сейчас, а через полгода. Надо поработать здесь, набраться опыта, а потом уж уехать.

И вот Молдаванка стояла перед ним, Тоня у двери. Моердсон, знавший об их отношениях, улыбаясь, смотрел на Молдаванку. Прочитав заявление, Мазин не знал, что ответить.

— А куда ты едешь, Катя? — выручил Жора. — Если только не секрет.

— Это и есть секрет. Вы угадали, — сказала она.

— Все равно делать нам пока нечего, — вступилась за подругу Тоня.

— Да отпусти уж, отпусти, — говорил Моердсон, улыбаясь, уверенный, что Мазин подпишет заявление.

— Только три дня, — сказал Мазин, — чтоб через три дня была здесь.

— Как ты строг с такой дивчиной! — смеялся Моердсон, когда они остались вдвоем.

Мазин начал рыться в чертежах, будто ища какой-то нужный ему. Куда она ездит? Зачем? Он отбросил чертежи. Моердсон, улыбаясь, наблюдал за ним. Мазин все время избегал с приятелями разговоров о Молдаванке. И сейчас ему казалось, что Жора начнет отпускать шуточки. Но тот молча похлопал его по плечу:

— Крепись, старина. Держись. Я побежал к себе.

К середине месяца заканчивали перегородки по всему третьему этажу. Остались только три палаты в левом крыле. Прораб подсчитал, сколько нужно досок, выпросил их у кого-то. И велел жуковцам остаться на вечер, но чтоб перегородки были закончены.

— Завтра явится принимать их Кролюс, — сказал он, — чтоб чисто было. Нехай этот зануда попытается к чему-нибудь придраться! Понятно?

Вечером Мазин лежал на койке с томиком Лескова. Но читать не хотелось. Околотов, разложив свои газеты, вырезал какую-то статью. «Семья и дети», — уловил взглядом название статьи Мазин. Околотов положил вырезку в папку, принялся вырезать вторую. «Хозрасчет в действии», — прочитал Мазин. Перевел взгляд на фанерный сундучок бухгалтера: весь он набит папками и подобными вырезками! Зачем они нужны? «Значит, ему нужны», — подумал Мазин.

Околотов принялся за другую газету. Он уже не косился на Мазина. Возможно, привык к нему. А может, подействовало то, что в прошлый приезд дочери Мазин посидел с ними за столом, развлекал ее.

Как обычно, к приезду дочери Околотов накупил всяких закусок, сладостей. Сам он, вегетарианец, питался крайне умеренно. А усадив дочь за стол, ел все и сам, лишь бы дочь угощалась.

— Чего бы ты еще хотела, Оленька? — повторял он то и дело. — Скажи, родная! — И на лице его играла улыбка.

Мазин зачем-то зашел в комнату, Околотов пригласил его посидеть с ними. При этом заискивающе улыбался, и Мазин не решился отказаться. На столе появился коньяк. Околотов то и дело подливал Мазину, приговаривая:

— А мы еще маленько выпьем… Петр Николаич весь день провел на открытом воздухе, оно и ничего, даже полезно выпить рюмочку.