Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 23)

— Не знаю, Иван Федорыч. Что-то не то. Не движется у него дело. Подсобниц дал ему четверых. Плиты, раствор — все есть у него…

— Не то! Не можешь прямо сказать? Как он работает? Смотри, за вентиляцию ты отвечаешь. Хватит присматриваться, за дело берись. В будущем месяце короба вместе с кровлей сдать надо, деньги получить. Имей в виду: в том месяце у тебя свой план будет, мастерский. За него отчитаешься и в конторе.

Мазин кивнул. Этому Борцову он выделил двух подсобниц из бригады Молдаванки, чтоб готовили ему раствор, принимали с подъемника и подавали ему плиты. Потом добавил еще двух девушек. Но работа у нового каменщика подвигалась плохо. Борцов то и дело перекуривал, тискал девчат. А на замечания огрызался, придумывал причины, почему работа подвигается медленно. Борцов был немного старше, и Мазин не находил с ним строгого тона. Представив, как он сам будет отчитываться в конторе в будущем месяце, как придется выслушивать ругань начальника СУ Гуркина, если не даст нужного выполнения, Мазин поспешил на чердак. Шагая через две ступеньки, поднялся на последний этаж, затем тихо по лестнице, ведущей на чердак, и высунулся по грудь из люка. Так и есть: Борцов сидел на ящике, что-то рассказывал подсобницам, а те, обнявшись, слушали. Заметив мастера, каменщик взмахнул мастерком и засуетился:

— Девки, девки, пошевеливайся!

Мазин осмотрел каналы.

— Почему опять мало сделано? В чем дело, Борцов? — спросил он. — Ты со вчерашнего дня и пяти метров не выложил! Что же ты заработаешь?

— А я что сделаю? Что? — Голос у Борцова был грубый, сильный. Узкое лицо, темное, густые сросшиеся брови черны и круты. — Вот эти, — кивнул он на подсобниц, — рассядутся и сидят как квочки. Раствор не успевают готовить!

— Когда не успеваем, Гришка? Что напраслину возводишь? — возмутились девчата.

— Когда? Тогда! Когда в магазин бегали. Думаете, я не знаю?

— В какой магазин?

— В курносый. — И Мазину с некоторым укором: — А вчера после обеда вы к нам не поднимались, а энергии не давали. Что ж я, на себе должен плиты таскать?

Это уж было слишком: вчера весь день плотники работали в подвале, разбирали опалубку. Подвал освещался лампочками переноски, и они ни разу не мигнули.

— Ну вот что, — сказал Мазин, сдерживаясь, — я с тобой не раз беседовал. Ты не ребенок. Довольно. После работы получишь направление в отдел кадров! — и, резко повернувшись, прошел прочь. С полчаса бродил по этажам главного корпуса, переживая, что обидел человека. И после работы, уже вручив Борцову направление в отдел кадров, пожалел парня.

— Погоди, Борцов, — проговорил он. — Может, по-другому начнешь работать?

Он хотел добавить, что работу ведь дали не очень сложную. Денежную. В этом же месяце можно хорошо заработать и приодеться. Хотелось спокойно, по-товарищески побеседовать с каменщиком, но тот усмехнулся.

— Чего ж годить-то? — сказал он со злобой. — Я не пропаду: была бы шея, хомут найдется. Это когда вас, начальников, выгоняют, вы не знаете, куда приткнуться! — и сильно хлопнул за собой дверью.

…Ванька, каменщик Борцов… Мазин чувствовал, что спасовал перед ними, можно бы как-то по-другому поступить с этими людьми. Но как? Как, если вентиляция должна быть сейчас сделана. Не когда-нибудь потом, а именно сейчас, и этого требует не он, Мазин, не Федорыч. И даже не куратор Тихомиров — а работа, дело… Какими простыми и понятными были прежде эти два слова: работа, дело. Теперь он чувствовал, что за этими словами стоит могучая сила, которую так просто не одолеть. Сама собой она в руки не дается. Учеба давалась ему легко, потому что в любой момент можно было узнать, что и как надо делать. А теперь ты сам сию минуту должен решать и делать. И он понимал: это только начало! А когда в его подчинении будут человек пятьдесят, сто, двести?.. И Мазин как-то осторожней, внимательней стал присматриваться к Федорычу: за шумливостью, руганью полуграмотного старика старался рассмотреть, уяснить подлинную суть его отношений с людьми…

О Молдаванке пытался и не думать, но не тут-то было. По утрам, когда рабочие вешали на гвоздики сумки с обедами, наполняя прорабскую говором, смехом, топотом, слух его выхватывал из общего шума голос Молдаванки. Когда среди бела дня слышал он, как она сердилась на кого-то, вдруг желал, чтобы она ворвалась в прорабскую и набросилась бы с обидой на него, на Мазина. Но только чтоб никого не было в это время в прорабской… Начал Мазин опять ходить с прорабами к подругам, но вскоре прекратил: какой-то нелепостью стали казаться прогулки в парк с Ритой Жиронкиной: простоты и беспечности в разговоре не было и в помине. То и дело приходилось подыскивать тему для разговора. Старался с ней быть веселым, но ничего не получалось. И когда, простившись с ней, спешил к гостинице, радовался, что свидание их кончилось…

Среди рабочих всякие слухи ходили о Молдаванке. Невольно прислушивался, когда в разговоре упоминали ее имя. И поверил только одному: добивается взаимности от Молдаванки какой-то Никита, монтажник из Стальмонтажа. Давно этот Никита ухаживает за ней. И теперь, когда она почему-то перестала появляться на улицах Кедринска, он ежедневно поджидает ее после работы на полпути к деревне. Но Молдаванка будто бы не желает его и видеть.

Однажды заявился на объект этот Никита перед самым концом рабочего дня: низенький, коренастый, в синем берете, ухарски сдвинутом к правому уху. Стоял он возле подъемника, о чем-то болтал с бригадиром Савельевым. Едва прогудел гудок на шиферном и рабочие стали расходиться, Никита отошел к прачечной, мимо которой должна была пройти Молдаванка. Дождался ее, остановил, взял за руку. Начал порывисто толковать о чем-то. Она молча слушала, застыв, глядя в сторону деревни. И вдруг отняла свою руку, крикнула:

— Что-о? Запугивать меня? Дурак, не на ту напал! Уйди с дороги! — и ровным шагом пошла к деревне.

В хорошую погоду стройтрест устраивал по воскресеньям гулянье в старинном помещичьем парке с двумя прудами, с березовыми и еловыми аллеями, расположенном километрах в двух от стройки. К парку проложили бетонную дорогу; устроили там тир, танцплощадку; поставили ларьки. Прорабы сами разбили волейбольную площадку, вкопали столбы.

Теперь погода установилась, в парке подсохло. И в очередное воскресенье народ потянулся туда. Шумные компании и пары проходили и по Школьной улице, мимо домика, в котором жил Федорыч. Семья его занимала половину домика, состоящую из трех комнат и кухни. А во второй половине жила заведующая действующей больнички Зубровская. Ее метили главврачом нового больничного городка.

Семья Федорыча — старушка-жена, невестка Вера и пятилетняя внучка Аленка. Сын его, Вадим, погиб три года назад под Тихвином в автомобильной катастрофе. Вадим работал главным энергетиком треста. Однажды поехал с начальством по делам в легковой машине. На повороте у Черного ручья машина их врезалась в МАЗ, неожиданно вывернувший с другой шоссейной дороги.

В это воскресенье Федорыч собирался тоже погулять в парке, что давно обещал Аленке. У него имелось свое домашнее хозяйство: огородик, пар шесть кроликов и десятка полтора кур. С утра он копошился в хозяйстве. Вычистил клетки кроликов. Задал им свежего корма. Рядом с клетками стоял в сарае маленький верстак. Федорыч давно сделал заготовки для детского столика. Сегодня бы можно сколотить его, по Аленка уже в десятый раз прибегала с вопросом: «Дедушка, ну когда же пойдем?» — и он отложил работу до следующего воскресенья.

Выйдя из сарая, он увидел, что соседка его, Зубровская, развешивает белье на веранде.

— Добрый день, Варвара Петровна! — поприветствовал он.

— Здравствуйте, Иван Федорыч! — ответила Зубровская громко. Это была сухопарая женщина, энергичная, с мужским лицом. О ней говорили, что на работе она очень строга. Подчиненные у нее ходят по струнке. И Федорыч относился к ней с уважением. При невестке своей, Вере, всячески старался выказать уважение соседке. Подчеркнуть, почему он уважает ее, — за строгость на работе. Делал это Федорыч, по его мнению, тонко и политично.

Вера работала старшим инженером в ОКСе завода. Была она красива, характером покладистая. И так вежлива со всеми, что Федорыч вежливость ее принимал за ласковость. Правда, до гибели сына Федорычу нравились и покладистость, и эта ласковость невестки. По вечерам она никуда не ходила. Время проводила в семье. Но с этой весны начала принаряжаться, отлучаться из дому по вечерам. И Федорыч боялся, что из-за своего характера она может ошибиться. Приведет в дом какого-нибудь обормота.

— Вера, ты, девка, строже будь, — говаривал он ей, — не улыбайся каждому. Строгость — украшение молодой женщины!

Помывшись, Федорыч переоделся в парадный костюм и поковылял с Аленкой в парк. Там они сразу уселись за столик возле ларька. Федорыч заказал пива, мороженого. Вначале сидел спиной к аллее, чтоб солнце не слепило глаза. Но приходилось то и дело поворачиваться, чтоб отвечать на приветствия бесчисленных знакомых, полузнакомых, и он пересел лицом к аллее.

Щуря глаза, кивая на приветствия, толковал внучке:

— Нет, ты, Аленка, будешь доктором!

— Я стану летчиком, — отвечала девочка, рассматривая прохожих, прислушиваясь к музыке, доносившейся от танцплощадки.