Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 24)
— Это все твои рабочие? — спрашивала она.
— Где?
— А вот что здороваются с тобой?
— Мои, мои, — отвечал он, занятый своими мыслями. — Доктором, доктором, Аленка. Мой отец прожил девяносто два года, и я проживу не меньше. Еще лечить меня будешь! Будешь лечить деда? — И, глядя на тонкие косички девочки, на ее тонкую шейку, вдруг зажмурился. И, делая вид, будто это от солнца, чертыхнулся, утер рукавом слезы, — опять вспомнился сын Вадим. В такой же ясный день сидел где-то когда-то с ним… Пересадив девочку на колени, поглаживая по туго стянутым в косички волосам, заговорил с ней, и отлегло от сердца. Залпом допил пиво, попросил еще кружку и стал озираться, ища, с кем бы поговорить.
Шумной компанией подошли к нему прорабы и несколько плотников. Они уже наигрались в волейбол, искупались в Норке. Поздоровавшись с Федорычем, придвинули соседний стол и расселись.
— Что будем пить, ребята? — Моердсон подмигнул официантке, та кивнула понимающе и скрылась в буфете. — А ты белого не будешь? Красного? — спросил он Мазина, озиравшегося по сторонам.
— Красного, — сказал Мазин и тотчас поднялся. — Я скоро, я сейчас, — быстро проговорил он и скрылся в толпе: на дальней березовой аллее появилась Молдаванка. Она была одна: в туфельках, в мужской белой рубашке с погончиками, волосы собраны в «конский хвост». В правой руке она держала белую косынку.
Не обращая внимания на гуляющих, прошла до конца аллеи, скрылась за кустами сирени. Мазин проследил, как она спустилась к Норке, перебежала на другой берег по дощатому мостику без перил. За мостиком дорога метров сто поднималась по голому склону и ныряла в лес.
Едва белая рубашка Молдаванки исчезла за деревьями, Мазин поспешил следом. Потом минут двадцать он бежал лесом параллельно дороге. Круто свернув и оказавшись на ней, отряхнулся от паутины, сухих листочков. Во рту пересохло; колотилось сердце, и он, стараясь успокоить дыхание, вразвалочку пошел обратно по дороге. Вот и она навстречу: босая, туфли держит в руке.
— Здравствуй, — сказал он будто бы небрежно и с удивлением. — Ты куда это, Катя?
Она остановилась, посмотрела на него в упор:
— Я-то в лес, а вы откуда?
— Из лесу.
— Оно и видно. Идете тихонько, а вспотели. От кого бежали-то? — В глазах ее мелькнула усмешка.
Он утер рукавом пот со лба:
— Так, пробежался под горку. Почему ты не в парке?
Молдаванка не ответила. Сломив веточку, прошла дальше. Он за ней.
— Нет, правда, ты куда собралась? — спросил он.
— Да господи: куда, куда! Гулять пошла! Я тут не первый раз.
Она свернула с дороги на тропинку. Долго шли молча. Она впереди, он сзади, едва сдерживая себя, чтоб не обнять ее. Тропинка провела их через густой ельник и вдруг растворилась на большой полянке, заросшей травой и окруженной, будто частоколом, ровными, высокими соснами. На другой стороне поляны стояло полуразрушенное строение из дикого камня без кровли. Окна длинные, узкие — точно бойницы древней крепости.
Молдаванка присела на валун. Мазин обошел вокруг развалин, соображая, что бы это могло быть. Стояла тишина. Коршун кружил высоко над поляной. Где-то близко застрекотала сорока.
— Это монастырик был, — нарушила молчание Молдаванка, спокойно глядя на развалины.
— Почему ты так думаешь?
— Не знаю. Возле нашей деревни, где я родилась, тоже развалины были. Старики говорили — остатки монастыря…
Он сел на землю против нее.
— А ты часто ходишь сюда, Катя?
— Не очень. Но бываю… Здесь тихо так. — Она обвела взглядом поляну и поежилась, точно ей стало вдруг зябко. — Хорошо здесь, — прошептала она.
Помолчали. Солнце уже опускалось за вершину сосен, от них тени легли на поляну. Мазин приволок от развалин толстую сухую ветку, разложил костерок. Молдаванка спокойно наблюдала за ним; в глазах ее была грусть.
— А жаль, что у нас нет ничего съестного, — говорил он, притащив сухую елочку, — а то бы ужин устроили! Отлично было б! В другой раз надо будет прихватить что-нибудь. Верно?
— В другой раз! — Она усмехнулась, подсела к огню. — Когда ж это?
— Да хоть завтра. Давай? — Мазин взял ее за руку, — она не отняла.
— Завтра придешь сюда, Катя?
— Да мы и сегодня еще не ушли, чего ж загадывать на завтра! — и рассмеялась, в упор посмотрела на него. — Ну что ты хочешь от меня, что? — сказала она. — Чего желаешь? Гулял бы со своими инженершами! А то ломишься за мной по лесу, как медведь. Пара я тебе? Как про это думаешь? — Она цепко схватила его за руку, подсела ближе. — А теперь мою руку возьми. Держи, держи, потрогай. — Она провела его пальцами по своей ладони. — А теперь свою потрогай: ты мужик, а у тебя ладони нежней моих! Годится такое? Годится?
Губы и ресницы ее дрожали; глаза разом наполнились слезами. Мазин растерялся. Смотрел на свою тонкую, белую руку, рядом с которой темная от загара рука Молдаванки выглядела красивей и сильней. Ему стало неловко. Осторожно погладил ее руку, не зная, что сказать.
— Господи, и что свело-то нас! — проговорила она, тихо засмеялась сквозь слезы счастливым смехом и приложила его ладонь к своей щеке. — Откуда ты взялся такой? Загублю ведь я тебя!
Догорал костерок, темень смыкалась над ним. Лес молчал. Они смотрели на тлеющие угли.
— …Их три сестры, — говорил Мазин, — моя мать — самая младшая.
— И ты нигде, нигде не бывал больше? Прямо от них и сюда прилетел?
— Прямо сюда.
— По тебе и видно это, — сказала она. — Как появился тут на объекте, я сразу так и подумала.
— Почему же?
— Ухоженный ты. Девки тебя херувимчиком называют. И ругаться не умеешь. — Она засмеялась, положила голову на его колени. — И не думала, не гадала, что судьба с таким сведет меня.
За полторы недели работы с жуковцами Ванька резко изменился: никуда с объекта не убегал, не прятался. Первое время подносил плотникам доски, гвозди. Потом у него появился топорик, подаренный Жуковым, затем ящичек для инструментов. Начал Ванька шкурить доски, опиливать их по размеру. Работал в паре с бригадиром, всюду ходил за ним не отставая. Мазин решил, что слава бригадира в основном подействовала на подростка. К тому же Ванька не мог не знать, что в бригаду Жукова многие бы с удовольствием перешли. Но больше двенадцати человек Жуков не хотел иметь в бригаде.
Сам главный инженер Самсонов несколько раз упрашивал бригадира взять хотя бы на время молодых плотников, присланных из училища.
— Человека четыре недельки на три, Данилыч? — просил главный.
Но Жуков тотчас переводил разговор:
— Что ж, будет стекло в этом месяце, Вадим Николаич?
А его, Ваньку, бригадир взял. И сразу сказал, что не временно, а постоянно. Работая, Жуков ни с кем не разговаривал — с Ванькой беседовал.
— Что ж, Иван, осенью пойдешь в школу? — спросит бригадир.
— Не, — беспечно отвечает Ванька, — ну ее… — и выругается.
— Ругаться так нельзя, Иван. А не хочешь учиться, ну и не надо. Я тебя научу плотничать, потом столярничать. Любого ученого с тобой за пояс заткнем.
Зеленоватые глаза подростка улыбались. Но стоило появиться поблизости мастеру, прорабу, улыбка исчезала с Ванькиного лица. Губы его сжимались, и он отворачивался от своих начальников.
— Ну, как этот герой у тебя работает? — спросит Федорыч Жукова.
— Хороший парнишка. Смекалистый.
А Ванька посмотрит вслед удаляющемуся прорабу, скривит губы.
— Бе, бе, бе! — пробубнит сердито.
Жуков распределил бригаду — по два человека на перегородку. Сам работал с Ванькой. Однажды отлучился куда-то, и Ванька возился один у перегородки. Их делали трехслойными: вертикально поставленные доски обшивали с обеих сторон досками наискось. Потом перегородку обошьют дранкой, она и держит штукатурку. И вот, когда Ванька прибивал доски первого слоя, проходивший мимо прораб остановился, внимательно присмотрелся к его работе.
— Ты что ж это делаешь, разбойник? — строгим голосом сказал прораб.
— А что? — сказал Ванька. — Не видите, что ли?
Дерзкий тон подростка рассердил Федорыча.
— Ты где этому научился, а? — возвысил он голос. — Вредительствуешь? Под монастырь меня хочешь подвести? Куда ты приладил березовую доску?! Не знаешь, что березовая не годится на перегородку?
Ванька демонстративно смотрел в окно.
— Я не знал, — сказал он.
Но Федорыч не поверил.
— Покуда бригадира нет, пакостить решил? Лень за хорошей доской руку протянуть?