Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 20)

В Тихвине жила его семья — жена и дочь, кончавшая в этом году школу. Околотов регулярно посылал им деньги, но навещал редко. Когда навещал, с женой совершенно не разговаривал. Отдав дочери подарки, погуляв с ней по улицам, уезжал в Кедринск. Когда-то он жил с семьей в Белгородском районе, работал главбухом на пивоваренном заводе. Там же работал техноруком некий Суровов, отличный специалист, но отчаянный жулик. Аккуратный в работе главбух мешал жить Суровову привольно. И тот состряпал на бухгалтера донос: дескать, Околотов в армии не служил, во время оккупации выдавал немцам коммунистов и евреев. Из-за больных почек и сердца Околотов на самом деле в армии не служил. При немцах жил в своем домике на территории полуразрушенного завода. С немцами никаких дел не имел. Но Суровов подговорил своих приятелей, и нашлись свидетели. Плюс к этому жена его, женщина полуграмотная, подписала в милиции какие-то бумаги, которые, как сказали ей, должны были облегчить судьбу мужа. Околотова упекли в тюрьму. Когда его реабилитировали и он вернулся на родину, в домике его жили чужие люди. Оказалось, едва его осудили, жена дом продала, уехала на север, в Тихвин, к своей престарелой матери. Желание видеть дочь, которую он очень любил, привело Околотова в эти места. Изредка дочь приезжала к нему в субботу на воскресенье.

Когда Мазин пришел в гостиницу, Околотов, напившись чаю, просматривал свежие газеты. Толстая тетрадь в черном переплете была раскрыта. Рядом с ней лежали большие конторские ножницы.

— Добрый вечер, Степан Иваныч! — поприветствовал его Мазин.

Бухгалтер молча кивнул.

Мазин начал переодеваться. Стягивая сапоги, прислушался: разговаривают ли за стенкой? Там было тихо. Очевидно, прорабы еще не вернулись с работы. Мазин причесался, глядя на сгорбившуюся спину своего угрюмого сожителя. Взял с полки томик Джека Лондона, растянулся на койке. Околотов покосился на него. Переложил с места на место ножницы, полистал тетрадь. Встал и принялся ходить по комнате. «Ну и ходи, — подумал Мазин, — я лежу тихо, тебя не трогаю, и делай свои вырезки. Никто тебе не мешает». Надо было написать письмо домой. Он уже целую неделю не писал. Что сообщить теткам и матери? За стенкой у прорабов что-то стукнуло, послышались голоса. Мазин сунул книгу под подушку и встал.

— Вы уходите? — спросил Околотов.

— Да.

— Я опять закроюсь, а нужно будет зайти, постучите.

— Хорошо.

В комнате прорабов был один Моердсон. Нагнувшись, он брился перед зеркальцем, висевшим на гвоздике. Лотков и Рукавцев мылись в бытовке. На столе стояли бутылки, винные и молочные, пустые консервные банки, стаканы. Лежали чьи-то перчатки. Чертеж, свернутый в трубку, был надет на бутылку. Подоконник завален чертежами, справочниками. В правом уголочке подоконника давно лежала забытая впопыхах дешевая женская брошка. Теперь там еще лежала розовая косыночка, которой вчера не было. До приезда сюда Мазин не курил. Да и теперь на работе он не курил. Но едва заходил к прорабам, его тянуло закурить. И теперь он сидел на койке Рукавцева, пускал дым к потолку, наблюдая за ним.

— Ты готов уже? — спросил Моердсон.

— Да, — Мазин кивнул. — Я в Норке искупался.

Прибежали голые по пояс Лотков и Рукавцев. Поздоровавшись с Мазиным, начали торопливо одеваться. Мазин наконец пустил дым так, что образовалось кольцо. Следя за ним, он проговорил задумчиво:

— А знаешь, Жора, кого я видел там?

— Где? — спросил Моердсон, не оборачиваясь.

— На речке. — И Мазин рассказал о встрече с Молдаванкой.

Выслушав его, прорабы переглянулись и засмеялись.

— Ну, я выиграл? — сказал Моердсон Лоткову, улыбаясь. — Я что говорил? — И Мазину: — Ты уже третий день подряд начинаешь разговор с Молдаванки. Тут дело пахнет керосином! И я скажу словами Федорыча: там, где работаешь, чужих баб не целуй!

Мазин принужденно засмеялся:

— Положим, я ее не целую. Но чья она? Почему чужая?

— Это уж ты с Федорычем поговори на эту тему. Он тебе объяснит.

— Старик прочтет лекцию! — заметил Лотков.

— А что, мужики, может, ему и повезет, а? — сказал Моердсон. — Как ты думаешь, Рукавец? — обратился он к Рукавцеву.

Тот, уже одетый, стоял возле окна, смотрел на Мазина.

— Пусть попробует, — сказал Рукавцев. — Тут, Петя, бывалые зубры обломали рога, она всех отшила.

— Ты зубр номер один? — спросил Моердсон.

Рукавцев отмахнулся от него.

— А ты чего не в парадной форме? — сказал он Мазину.

— А что? — И только сейчас Мазин понял, почему прорабы суетливо наряжаются: сегодня одна из их подруг справляет день рождения. Девушки и его приглашали.

— Вы подарки купили? — спросил, вставая.

— Нет. По дороге купим. Переодевайся быстрей!

Когда Мазин поселился в гостинице, он только два вечера провел в одиночестве. Околотов не желал с ним разговаривать. И он бродил по главной, Советской улице. Сидел в проходной, слушая разговоры, читая газеты и журналы. Там и познакомился с Моердсоном. Узнав, что Мазин угодил в руки Федорыча, Моердсон хлопнул его по плечу, увел в свою комнату, представил товарищам.

— Начал проходить ту же выучку, что и мы: к Федорычу угодил!

В тот же вечер Мазин познакомился с подругами прорабов. Подруги работали в заводской химлаборатории. Их было три, жили они в трехкомнатной квартире заводского дома.

Девушки приняли Мазина легко и просто. Укоряли худобой. Стоило ему прийти к ним, усаживали поесть. Твердили, чтоб он не брал примера с Моердсона и Лоткова, которые, дескать, испорчены такими глупыми бабами, как они: лет до тридцати не женятся, а потом будут искать молоденьких. И если он полюбит девушку, пусть сразу и женится… Девушки в глаза и за глаза бранили Моердсона, Лоткова, а те беспечно отшучивались. И Мазину вначале думалось, что компания эта подобралась просто так, чтоб убивать время. Моердсон казался ему гулякой, зубоскалом. И только недавно он стал понимать, что отношения между этими людьми гораздо сложнее, чем это кажется со стороны…

Когда прорабы и мастер заявились в квартиру девушек, Маша Алябьева и Рита Жиронкина возились на кухне. Именинница Козловская лежала на кровати с книгой в руке, покрывшись серым пуховым платком. Стол был накрыт. Новорожденную поздравили, отдали ей подарки. Когда сели за стол, выпили за героиню дня, она сказала, улыбнувшись всем:

— Никто не спрашивает, сколько мне лет. Но я никого из вас не собираюсь подцепить: мне двадцать шесть! Уже старуха, — и засмеялась, потому что была красива и знала это.

— Что ж, возраст в самый раз, — заметил Моердсон и налил в рюмки. — Мне нравится такой возраст! — крикнул он, высвободив из-под стола свои длинные ноги, и встал. — И я предлагаю выпить за молодых женщин. Они, как и проекты, бывают в нескольких стадиях: в стадии задания, в стадии разработки и, наконец, так сказать, в рабочем варианте. Я пью за последних!

Он выпил, сел и сказал Козловской, что, если б она и пожелала его подцепить, у нее все равно ничего не получится.

— Почему же? — спросила она, смеясь.

— Потому что я крепкий парнишка!

Девушки засмеялись.

— Да, меня не опутаешь!

— Но почему же?

— Потому. У меня в жизни все по плану. Сейчас я прораб, через год буду старшим прорабом. Через пару лет окажусь на подступах к должности главного инженера какого-нибудь СУ. Вот тогда и женюсь.

— Когда главным станешь?

— Когда на подступах буду.

— И женишься, конечно, на молоденькой? — спросила Алябьева.

— Непременно.

— Ты негодяй, Моердсон, — сказала Козловская. — Поухаживай-ка за мной. Подай селедку.

— Я не негодяй, голубушка. — Он подал Козловской селедку. — Я за всю свою многогранную жизнь не обидел ни одной девушки, ни одной женщины. И я горжусь этим! — Он состроил рожу, все засмеялись.

Застольный разговор завязался. Мазин слушал, о чем говорили, но в основном смотрел на лица говоривших. За их беспечной болтовней прятались довольно сложные отношения, о которых Мазин узнал только совсем недавно. Моердсон и Алябьева давно жили как муж и жена; Жора настаивал на свадьбе, но Маша не хотела расписываться. Поставила условие: как только они поженятся, сразу же уедут на другую стройку. На любую. Хоть в Сибирь, хоть на Дальний Восток. Или на Крайний Север. Она куда угодно поедет с ним, но быть его женой и каждый день видеть женщин, с которыми он встречался раньше, она не желала. Почти то же самое творилось с Козловской и Лотковым. Отношения между ними усложнял третий человек — Рукавцев, тоже любивший Козловскую. Лотков и Рукавцев вместе окончили институт, вместе приехали сюда. Как казалось Мазину, из-за Рукавцева Лотков и Козловская в компании даже не разговаривали друг с другом. Козловская упрашивала Лоткова уехать отсюда. Но ни Моердсон, ни Лотков пока что не хотели уезжать: здесь начали работать — здесь надо набраться опыта. Покуда не построят завод, город, никуда не поедут.

Мазин сидел между Ритой Жиронкиной и Лотковым. Лотков рассказывал, что у него на руднике аврал: приехал толкач из министерства. Поставил прорабов мастерами, мастеров бригадирами; работают в три смены. Но к пятнадцатому числу отправят в Новогорск первый эшелон известняка, а в Москву полетит телеграмма.

— Текст уже заготовили, — сказал он. — А как у вас в городке?

— Ничего дела, — ответил Мазин и начал отхлебывать маленькими глоточками вино из стакана. Когда прорабы спрашивали о работе, они имели в виду — как там дела у Федорыча. Может, и не каждый раз они так думали, но Мазин сам так думал. Потому распространяться о работе не любил.