Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 19)

— Все в норме будет, — ответил бригадир, — вы лучше с Федорычем и завтра на вечер раствору раздобудьте!

Деревня Окново представляла собой два порядка изб, вытянувшихся километра на полтора по обе стороны дороги. Когда-то по ней ездили в Вологду и была она оживленной. Но началось строительство нового больничного городка, и через деревню, кроме местных шоферов, уже никто не ездил.

За выгоном Молдаванка обогнула огород. Пролезла между жердями изгороди и легко пошагала по дороге к деревне.

Хозяин избы Савельич был дома. Маленький, щуплый и остроглазый, он сидел за столом. На ногах валенки, на плечи наброшена фуфайка. На столе перед ним лежала тоненькая пачечка трехрублевок. Только что почтальонша Мотя принесла ему пенсию. Он давно пересчитал деньги, но при появлении Молдаванки принялся снова пересчитывать.

— Получил? — сказала Молдаванка, взяла с загнетки мясорубку и стала прикручивать ее к столу. — А чего ж дома трезвый сидишь? — В голосе ее была насмешка.

Старик посмотрел на нее, пожевал губами и ничего не ответил. Она принесла из погреба мясо, вымыла его, порезала на куски, а старик все молчал, поглядывая на ходики, висевшие против него на стене, и что-то соображая.

— Тридцать семь рублей, Катя, — наконец сказал он. — Три рубля я взял, остальные ты прибери.

— Это ты еще что выдумал? — спросила Молдаванка.

— Прибери, прибери, Катюша. Оно верней будет.

— Да что я тебе — дочь, родня какая? Деньги твои стеречь не собираюсь. — И Молдаванка проворней завертела ручку мясорубки.

— Положи куда-нибудь, нехай лежат, — спокойно продолжал Савельич, будто не слыша ее слов. С трудом встал, не глядя нашарил за сундуком свою палку, постоял некоторое время и опять сел.

— Три рубля я взял, остальные схорони, — проговорил он.

— Да господи, с чего это ты выдумал такое? Небось в лесу все волки передохли! Сунь деньги в стол и пусть лежат. А не то пропей ступай с Назарычем своим, он уже небось ждет тебя с пенсией возле магазина. Ну чего уставился на меня?

— Ты не шуми, девка. Мое слово твердо. Сказал — и шабаш.

— Ей-бо, волк издох в лесу, — засмеялась Молдаванка. Вытерла о тряпку руки. — Как начнешь канючить — все брошу тебе в лицо, и иди прогуливай! — Она взяла деньги со стола, унесла в боковушку и сунула в чемодан.

— Валенки-то есть у тебя к зиме? — спросила она, снова берясь за мясорубку.

— Есть! Валенки есть. Две пары. На чердаке лежат. Одна пара совсем новая.

— Хоть этим запасся!

— И белье есть. Теплое. Еще с войны самой: бойцы у нас стояли, в Кедринске, госпиталь расположен был, и я на самогонку выменял белья.

— Хватило ума! А носки есть?

Старик помолчал.

— Этих нетути. Износил.

— Нетути!

Молдаванка развела на загнетке огонь под таганком. Принялась жарить котлеты. Савельич опять посмотрел на часы и поднялся.

— Погодил бы немного, — мирно сказала Молдаванка, — сейчас обед готов будет. Успеешь к Назарычу.

— Я погодя, погодя. Повечеряю после.

Оставшись одна, Молдаванка долго и задумчиво смотрела на огонь под шипевшей сковородой. Вздохнув, прошла в боковушку, достала из-под кровати посылочный ящик и положила его на кровать. В посылке лежали два детских платьица, штанишки, две панамки. Пересмотрев все это, она вынула из ящика комода две плитки шоколада, положила их в посылку, сунула ее обратно под кровать и вернулась к печке.

Трестовская гостиница-общежитие размещалась в двухэтажном домике, окруженном лужами. Здесь жили командированные в стройтрест, служащие, еще не получившие жилья. Левое крыло дома было заселено женщинами. Право — мужчинами. А в центре — что-то вроде холла, называвшегося проходной. Тут стояли два дивана, стол, у стены табуретки с электроплитками; на них дежурные утром и вечером кипятили воду жильцам.

Днем в гостинице стояла тишина. К вечеру гостиница оживала. Прежде всех возвращалась бригада эстонцев, командированных в Кедринск. Рослые, с длинными, крепкими шеями, они торопливо мылись в бытовке, брызгаясь и хохоча. Быстро переодевшись, шли в столовую-ресторан, оттуда в бывшую казарму, где временно был устроен клуб и по вечерам крутили пластинки. Держались там эстонцы компанией, быстро давали отпор любому забияке. Гурьбой возвращались в гостиницу. Создавали в проходной суматоху и под шумок проводили в свою комнату девиц.

Приходили с работы мягкотелые, с отсиженными задами бухгалтеры. Тихоговорливые, тихошумливые, они подолгу толпились в проходной у чайников с кипятком. Даже здесь создавали проблемы: устанавливали очередь, следили за ней. Беззлобно ссорились.

— Иван Васильевич, вы, кажется, после меня пришли?

— Я отходил посмотреть почту…

— А я не видел, что он кипел. Поставьте снова. Пусть еще закипит.

— Неужели я вас буду обманывать? — возмущалась дежурная.

— Да разве я говорю, что вы меня обманываете? Ефим Абрамович, вы слышите? Разве я сказал, что она меня обманывает?

— Я не слыхал этого.

— Вот видите!

— Ах, господи, ну вот — закипел этот. Берите.

— Спасибо. Теперь видно, что закипел. Спасибо.

По одной, парами сходились женщины. И вскоре с их половины доносилась песня: красиво, тихо и грустно выводили два голоса «Куда ведешь, тропинка милая». Это пели молоденькие специалистки, на днях приехавшие на стройку. Видом своим девчонки, они еще жили ленинградской, маминой жизнью. А здесь вдруг мрачный лес, грязь, лужи, люди в робах и с грубыми голосами. Из конторы сразу спешили в свою комнату. Даже в столовую не заходили! Попив чаю с булкой, забирались с ногами на койку, сидели обнявшись, пели, будто предчувствуя близкое венчание с жизнью.

Легко пробежала по лестнице, четко простучав каблуками изящных сапожек, трестовский юрист Софья Здражевская. Тонкая и стройная, она оставила запах каких-то тонких духов. Мужчины, сидевшие в проходной на диванах, проводили ее взглядами. Несмотря на молодость и красоту, Здражевская была умна, деловита. В тресте, в главке ее очень ценили. В тресте она работала уже лет пять, и за это время ни один заказчик и субподрядчик не смог хоть в самой малости надуть трест… Когда надо было ехать в главк, в Москву с отчетом, решать какой-нибудь спорный вопрос, начальство всегда брало с собой Здражевскую. Она давно б могла получить квартиру, но предпочитала жить в гостинице.

— В квартире непременно обзаведешься семьей, — говорила она сослуживцам, — а я еще могу пожить кочевницей!

Комната ее была рядом с комнатой недавно приехавших специалисток. Их она опекала — так она говорила в тресте.

— Девочки, вы опять лежите? — удивлялась она, появляясь в их комнате в своем махровом халатике, в домашних тапочках с розовыми помпонами, — постыдились бы! Молодые, красивые, идите на танцы! Не понимаю вас!

Специалистки смотрели на нее, виновато улыбались, завидовали ее взрослости, самоуверенности.

Сегодня она заглянула к ним в плащике, в белой пуховой косынке.

— Девчонки, если кто будет спрашивать меня, скажите — сегодня вечером меня дома не будет. Хорошо?

— Хорошо.

И Здражевская, подмигнув девушкам, закрыла дверь. Куда она поспешила? А кто ж знает? Возможно, к своей подруге Елене Кравченко, жене начальника ОКСа завода. Они ровесницы, Елене Кравченко немножко за тридцать. Детей у нее нет. Муж старше ее лет на двадцать. Сам Кравченко уехал с директором в Москву по делам, а жена пригласила гостей. Кто эти гости и как они там будут развлекаться — это их дело.

Мазин знал, что Кравченко любит общество молодых специалистов. Он бывал в квартире начальника ОКСа. Как-то нужно было срочно уточнить кое-что в чертеже ледника. Начальник ОКСа хворал, и Федорыч послал мастера к нему на квартиру. Кравченко возился с радиоприемником. Усадил Мазина за стол, предложил чаю. И тут влетела в квартиру его жена, как понял из разговора Мазин — с утра пропадавшая где-то: с косичками, в голубом коротеньком плащике — под девочку. Засуетилась возле мужа: она долго стояла в очереди за свежей рыбой, а ей не досталось! Прогулялась в лес за Норку, а там миллион тропинок! Шла, шла и заблудилась. Господи! Чуть не померла от страха. Натолкнулась на стадо коров, и такой миленький пастушонок вывел ее на дорогу.

— Ты голоден, мой дорогой? Уже поздно как! Сейчас я тебя накормлю…

Кравченко не обращал внимания на ее болтовню. И видно было, что он не верил ни одному ее слову.

Поднялся по лестнице, прошел в четырнадцатую комнату высокий, худой старик в плаще, в кожаном картузе с длинным козырьком — трестовский бухгалтер Околотов. Он и Мазин жили в одной двухместной комнате. Когда Мазин только поселился здесь, принял его Околотов неприветливо.

Мазин вспомнил, как в первый вечер, устроившись на новом месте, он стал писать письмо домой, и тут вошел Околотов, бросил на стол пачку газет, постоял молча и спросил:

— Вы надолго поселились, молодой человек?

— Не знаю.

— Вы в командировке?

— Нет. Я приехал работать, — ответил Мазин.

Старик еще постоял и отправился к коменданту. Попросил переселить молодого специалиста в другую комнату. Дескать, он бухгалтер, берет часто работу домой, молодой человек будет ему мешать. Свободных мест больше не оказалось. Мазин остался жить в этой комнате. Но никакой работы Околотов домой не приносил, он просто привык к одиночеству. Ежедневно получал пачки свежих газет. Под столом лежали стопы старых. В фанерном чемодане, похожем на сундук, хранил вырезки из газет, толстую тетрадь в черном переплете. Делал вырезки, что-то записывал в тетрадь. Рисовал в ней графики. Занимаясь этим делом, терпеть не мог присутствия Мазина. Из жильцов гостиницы ни с кем не общался, исключая пожилых работников бухгалтерии из шестой комнаты. По субботам играл у них в карты. Случалось, возвращался от бухгалтеров под хмельком. Тогда медленно раздевался, клал в чашку с разведенным спиртом свои вставные челюсти, гасил свет и подолгу сидел на койке в одном белье, уперев локти в острые колени. Вдруг вскочит, начнет ходить туда-сюда. Кому-то задает вопросы, сам же отвечает на них, отчаянно жестикулируя. Совершенно не обращая внимания, спит Мазин или нет. Потом заберется под одеяло и затихнет.