Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 17)

— Давненько не заглядывал к нам, Иван Иваныч, — говорил Федорыч, пожимая руку куратора, — недельки полторы не показывались. А мы уж давно поджидали вас!

Не спеша они пошагали по объекту.

— Какие ж там у вас новости в верхах? — спрашивал Федорыч.

Поглядывая по сторонам, Тихомиров говорил:

— Какие новости, Иван Федорыч? Новости чудные: директора нашего срочно вызывают в Москву. Отпустили нам еще полтора миллиона, а мы и прошлогодние не успели освоить. Представляете, как его там встретят?

— Кто ж виноват, Иван Иваныч?

— Кто? Вы — строители…

Тихомиров многие годы сам работал подрядчиком на стройках. Ему достаточно было пройтись по объекту, чтоб уяснить, что сделано, как идет работа у прораба.

Солнце сильно припекало, и куратор с Федорычем вскоре вернулись к прорабской, беседуя на отвлеченные темы. Толковали о спутнике, о Луне. О международных делах. Федорыч распахнул дверь прорабской, пропустил вперед куратора.

— Вот, Иван Иваныч, — говорил прораб, усаживаясь за стол, — какие времена надвигаются: изобретают машины, которым и дорог не надо: подъехал, скажем, на такой машине к болоту — раз! — и перелет через него! Дожить бы до такого времени!

— Да, техника двигается, — согласился Тихомиров. — Наука и техника развиваются, а мы стареем. Вчера…

Его прервал парень лет двадцати пяти, вошедший в прорабскую. Парень был в пальто, на котором болтались пуговицы, и в разбитых ботинках.

— Мне прораба надо, — сказал вошедший сиплым голосом.

— Я прораб. В чем дело?

— Вот, — произнес парень и положил на стол направление из отдела кадров. На уголке его прораб сразу заметил крохотную галочку. Это значило, парень прибыл из заключения и у него нет трудовой книжки.

— Так. Что ж ты умеешь делать, Борцов? — спросил Федорыч.

— Я работал каменщиком. Три года назад. В Москве работал, — уточнил парень.

— Гм… В Москве?

— В Москве.

— Что ж, ладно. Иди в главный корпус. Вот туда. Найдешь там мастера Мазина, скажи, я прислал, нехай на вентиляционные короба тебя поставит. Он знает.

— Вот и работай тут быстро, Иван Иваныч; — сказал Федорыч, проследив через окошко за новым рабочим. — Ему уже скоро тридцать небось, а трудовой книжки не имеет. Теперь наблюдай за ним, учи его, а план-то давать надо. А вы говорите, строители виноваты!

— У каждого свое, — заметил куратор.

В другой раз Федорыч развил бы разговор на такую тему, но теперь он пропустил мимо ушей замечание куратора. Заговорил о плане, о фонде заработной платы, о нехватке материалов. Тихомиров все это слышал не один раз, но он не перебивал, ожидая, когда прораб перейдет к сути.

— Вот какие дела, — закруглил наконец Федорыч свои жалобы, — наш кусок хлеба, скажу вам, вот где сидит, Иван Иванович, — он ударил ладонью себя по шее. Достал из стола приготовленные процентовки. — Посмотри, Иван Иваныч. Здесь по второму этажу. Это поликлиника. А здесь мелочи. Деньжат малость — тысчонок двадцать будет всего.

Куратор взял процентовки, просмотрел их. Увидел, что по поликлинике прораб берет тысячи три вперед. По моргу процентует штукатурные работы, хотя они еще не закончены. Но Федорыч ни разу не подводил куратора.

— Сбалансируешь? — спросил Тихомиров.

— Ну об чем разговор? Выкручусь!

И Тихомиров подписал процентовки.

Шел уже третий час дня. На небе по-прежнему не было ни единого облачка; солнце припекало во всю мочь. Должно быть, погода установилась надолго. Плотники, каменщики, землекопы, бетонщики поснимали куртки, рубахи. Спустили комбинезоны до пояса. Женщины работали в одних лифчиках и майках. Молодые ребята то и дело подходили к водопроводному крану и пили, брызгаясь. В стороне от объекта над выгоном заливались жаворонки. Из инфекционного корпуса доносилась тихая, протяжная песня: там работали штукатуры, молоденькие девушки, недавно окончившие училище. Работая, они пели на несколько голосов.

Федорыч уехал на самосвале в контору, и в прорабской было тихо. Мазин сидел за столом, заполнял журнал работ. Вошла молоденькая беременная женщина в широком сарафане, в белой косынке, с ведром в одной руке и с веником в другой. Побрызгав с веника водой на пол, она стала подметать. Она была «на легком труде» — так говорят здесь о женщинах, срок декретного отпуска которых еще не подошел, но на тяжелых работах работать им уже не разрешают. У Федорыча в это время было четыре такие женщины. Обычно они сидели где-нибудь в укромном уголке, тихо беседовали на свои сокровенные темы. В хорошую погоду прораб отправлял их за березовыми вениками в лес, до которого от объекта не больше полукилометра. Не спеша они брели через бывший деревенский выгон к Норке, сидели некоторое время на берегу. Исчезали в лесу. К обеду вернутся с вениками, а после обеда опять уйдут в лес.

Женщина подмела пол, скрылась на половине рабочих. Постояла там и вернулась опять в прорабскую.

— Петр Николаич, я уже, — тихо произнесла она, — что бы еще сделать? Бумаги не надо снести в контору?

Ей было лет восемнадцать. Недавно приехала из деревни, работала не больше года. Еще не свыклась с тем, что вот она вполне может что-то делать, а работу ей не дают и зарплату платят.

Глаза ее были свежи и влажны, а припухлые губы ярки.

— А подруги где твои? — спросил Мазин, любуясь ее лицом, отлично зная, что товарки ее в лесу. Он соображал, какую бы ей дать работу.

— Они в лес пошли, — сказала женщина.

Мазин достал из стола папку, протянул ей:

— Держи, Зиночка. Отнеси эту папку в ПТО.

Лицо Зиночки оживилось, она взяла папку обеими руками.

— А кому отдать?

— Кто будет там…

Самосвал привез раствор, и из кабины его выбрался Федорыч. Постоял, озираясь, что-то сказал шоферу и направился в прорабскую. Напевая под нос, посмотрел, что делает мастер, выдвинул боковой ящик своего стола. В этом ящике лежали старые замки, в тихую минуту прораб чинил их.

— Зверева опять работу просила, Иван Федорыч, — сказал мастер, улыбаясь.

Прораб кивнул:

— Хорошая девочка. И бабочка будет что надо. Она из Больших Горок, Трофимовых дочка. Я их знаю. У них в роду все бабы замечательные.

— Откуда вы всех знаете?

— Всех не всех, а знаю людей. Да. И меня тут в округе каждая собака знает. У Трофимовых этих бабы — всем бабам бабы. И мужики у них не пьянствуют. Так-то. А вы, ученые, ничего этого не понимаете.

— Чего же мы не понимаем?

— А того самого, что от бабы все зависит — вот чего! Я в Больших Горках и в Трофимовке мастерские строил. Деревни эти рядом, почти впритык, срослись, значит. Трофимовых там семей тридцать будет. Дак, помню, трофимовские кончат работу и бегут по домам, к семьям, а большегорские — по кустам.

— Почему же так, Иван Федорыч?

— Потому: научи женщину с детства понимать свое назначение, мужик от нее никуда не побежит. И семью любить будет. А ваши девки понятия о себе не знают: им бы бе-бе-бе, губы накрасит, сигарету в зубы — и на работу идет. Тьфу! И повсеместно у ваших мода такая пошла. Вот и я вчера слышал, как одна старая дура учила такую же молодую умницу: ты, говорит, пока молода, гуляй, крути парням головы! А того не понимает, что девка, прежде чем парням закрутить головы, сама сто раз закрутится. И потом до смерти будет раскручиваться. Да.

Мазин улыбался.

— Посмейся, посмейся! Ежели не улетишь отсюда, я еще полюбуюсь, какое ты себе приобретение сделаешь. — Федорыч нашарил в ящике пружинку, вставил ее в замок и лукаво посмотрел на мастера. — В конторе опять чертежи пересматривают, — сообщил он, — из области приехал проектант. Вместе с ним сметы пересчитывают.

— Наши?

— Нет. Заводика безалкогольных напитков. Небось все та же третья творческая мастерская изготовляла чертежи! — прораб засмеялся, зажмурился. — Ты слушай, Николаич, я не рассказывал, как мы с главным за чертежами ездили?

— Нет.

— Слушай тогда. Года три назад сдал я объект, на неделю остался без дела. Тогда главным был у нас не Самсонов, а Кравченко такой. Поедем, говорит, Федорыч, в Ленинград, поможешь чертежи привезти. Поехали. Нашли этот институт, он на Фонтанке. Направили нас в третью творческую мастерскую, гляжу я и не пойму, куда это мы попали? Комната большая, сплошь столами заставлена. За каждым столом по девице: все беловолосые, намазанные. Духами пахнет. А одна, рядом со мной, оскалилась, в зеркальце смотрится и губы красит! Смотрю я на нее, она этак взглянула на меня и продолжает свое дело. Ну, думаю, делов тут не будет! Так и вышло: сказали, пришлют чертежи через месяц сами. Ездили мы перед ноябрьскими, а чертежи получили только в марте будущего года!

За дверью на половине рабочих кто-то вскрикнул, затопал. Послышалась возня. Прораб и мастер насторожились. Дверь распахнулась. В прорабскую протиснулся боком жестянщик дядя Саша, держа за руку и за ухо подростка лет четырнадцати. Толкнул его в угол, сам опустился на лавку. Утер рукавом вспотевшее лицо. У подростка под глазом расплылся синяк. Это был сын жестянщика Ванька.

— Выручи меня, Федорыч, помоги, — взмолился дядя Саша, сорвал с головы картуз, ударил им по коленке. — Сил больше моих нет! Ведь испоганится до конца! Хоть кем его возьми, хоть не плати ему ничего, лишь бы к делу приучался. Как ты стоишь? Ты куда пришел? — крикнул он, и Ванька вздрогнул. Глядя на пол, тихо огрызнулся:

— Как я стою? Так и стою!

— Ты и тут огрызаться будешь? — и жестянщик бросился к сыну, но Мазин остановил его. Усадил обратно на лавку и подал воды. У дяди Саши от волнения дрожали руки, зубы стучали по стакану.