Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 16)
— Тебе чего, Данилыч? — спросил Федорыч.
— Я людей не поставлю туда, — сказал бригадир.
— Куда? В чем дело?
Затрещал телефон, Федорыч настороженно посмотрел на него, кивнул бригадиру, чтоб тот послушал.
— Если это Самсонов, — тихонько проговорил он, — то меня нет, уехал, мол, куда-то на машине.
— Прораба нету на месте, — сказал Жуков в трубку. — Не знаю. Уехал куда-то. — И положил трубку. — В подвал я людей не поставлю, Иван Федорыч. Там насос нужен.
— Нет же у нас насоса!
— Привезите. Мне перегородки закончить надо. Все люди заняты!
И тут Мазин подсказал:
— А вы каменщиков пошлите в подвал, Иван Федорыч. Все равно ведь простаивают.
Прораб тихо засмеялся, кивнул в сторону Мазина, сказал Жукову:
— Вот, Данилыч, какие мы с тобой никудышные работнички, а? Люди у нас простаивают? — И Мазину с укором: — Да мне каменщиков надо на вторую смену оставить, голова два уха! — И вздохнул: — Но не выгорело, придется самому бежать на растворный. Не я буду, ежели не вырву хоть три машины. А ты, Данилыч, не крути мне мозги. Не крути, они у меня и так закручены. Поставь троих, и они откачают сегодня воду. А завтра к вечеру чтоб во всех там помещениях двери были на месте. Я на растворный, Николаич.
Жуков постоял молча, качнул головой.
— Ну и хитрый старик, — сказал он, — никак его не уцепишь в нужный момент, так и выскользнет! Ноль бы нам надо вынести, Петр Николаич!
— Я знаю, Данилыч. Сейчас приду. Уровень что-то сбивается все время.
Мазин проводил взглядом широкую спину Жукова, обтянутую застиранной гимнастеркой, начал в очередной раз выводить пузырек уровня на середину. Нивелир он знал отлично, и руки его работали механически. Только мысли его были заняты сегодняшней сценой, когда в прорабскую ворвалась и закричала на прораба Молдаванка. Казалось, она бросится на него с кулаками, но уже через минуту расхохоталась, ласково заговорила с Федорычем и, смеясь, выскочила из прорабской… Да и Жуков странный человек. На работе всегда молчалив, хмур. Даже грубоват. Но дома, в своей избе, он совершенно другой человек: любит петь песни, играет на баяне: деревенские приглашают его дружкой на свадьбы. На прошлой неделе явились среди дня прямо в прорабскую две женщины, упрашивали Федорыча отпустить бригадира в какую-то Кузнецовку, где живет невеста. Обе просительницы были нарядно одеты, головы обмотаны цыганскими платками, закрывавшими лбы до бровей. Одна из них была молода, ярко красива и немножко хмельна.
«Иван Федорович, — ласково пела она, наивно играя глазами, то и дело облизывая губы, — у нас до вас большая просьба, уж уважьте нас: отпустите Данилыча на один денек, на один понедельничек!»
Федорыч выписывал наряды. Сведя брови, оглядел просительниц.
«Это что еще такое? — строго спросил он. — Откуда вы взялись? Куда отпустить?»
«В Кузнецовку поехать, Иван Федорыч! Дружкой он будет, без него жениху неловко ехать!»
«Да вы что, бабы, рехнулись? Вы куда пришли! — еще строже спросил он. — У вас одни свадьбы на уме, а у меня работа, куриные ваши головы!»
«Да ведь на один денечек-то! Один понедельничек он прихватит!»
В конце концов прораб сдался:
«Ну, кто там у вас с ума сходит?»
И три дня Жуков гулял, веселил народ. Во вторник вышел на работу, был, как всегда, спокоен, молчалив.
«Как погуляли, Данилыч?» — спросил Мазин, ожидая услышать веселый рассказ.
Но в глазах бригадира мелькнуло только лукавство, и ответил он просто:
«Ничего, погуляли, как оно должно быть», — и продолжал тесать подтоварину.
А Мазин оскорбился в душе: с ним, с мастером, бригадир не пожелал поделиться впечатлениями. А может, и не надо было обращаться в рабочее время с таким вопросом?.. Да и Федорыч тоже странный. О выговоре, который получил из-за него, Мазина, не упоминает, но, когда разнорабочие не поехали сразу за плиткой, прораб набросился на него, минут двадцать кричал, тряс щеками, поучая, как надо работать…
Вот уже скоро месяц, как Мазин работал, — мастером он себя не чувствовал. Порой пугала его мысль, что ни с прорабом, ни с рабочими он не сработается. Казалось, что плотники, каменщики посматривают на него насмешливо. А когда проходил мимо женских бригад, женщины умолкали. Улыбаясь следили за ним, шептались и хихикали. И Мазин чувствовал себя не в своей тарелке. Да и как иначе могло быть?
До приезда сюда дальше Курска своего он нигде не бывал. Две его родные тетки, школьные учительницы, были старыми девами. Отец погиб во время войны, и Мазин даже не помнил его, знал только по фотографиям, рассказам матери и теток… В классе Мазин был самым маленьким и худым. Все десять лет отходил в одну и ту же школу. Тетки и мать убеждали его, упрашивали поступить в медицинский институт. Или в педагогический. А он загорелся мечтой стать строителем. Специального института в Курске не было, и он поступил в техникум, надеясь когда-нибудь потом поступить в вуз. Год проучился в техникуме, и событием в их семье было то, что Петя за этот год вдруг вытянулся и возмужал так, что его никто из знакомых не узнавал. И на практику он никуда не ездил, проходил ее в родном городе. В Кедринск приехал по направлению, с комсомольской путевкой в кармане, с чемоданом, набитым чистым бельем, сорочками. Мечтая, что дадут ему строить какой-то большой и важный объект. Но его послали на этот больничный городок. Направляя его сюда, главный инженер Самсонов говорил:
— Объект этот серьезный. Он немного запущен. Руководит там пожилой прораб. Он без образования, многое привык делась на глазок. И вы поможете ему.
Но выходило так, что не он помогает Федорычу, а Федорыч постоянно поучает его.
…Выверив нивелир, Мазин понес его на второй этаж главного корпуса. Пятеро жуковцев сидели на заготовленных лагах, перекуривали. Чуть в сторонке от них сам Жуков строгал топорище. Плотники толковали о международных делах.
— Нет, Америка больно жирная, — говорил плотник Куприянов, очень длинный и худой. Когда он сидел, спина его прогибалась так сильно, будто позвоночник был резиновый. — На Россию она не полезет. Россия, брат, жесткая, костлявая. Народ у нас стал злым от этих войн, полезет кто к нам — расшибет! И ракеты же, говорят, теперь — тут уж за океаны и моря не спрячутся от них!
— Куда! Ясное дело: ракету с любой стороны запускай — и угодит по назначению. Океаны не спасут.
— Ишь ты, как он ловко с нивелиром орудует, — кивнув на мастера, проговорил самый молодой в бригаде плотник Гусаков. — Третий этаж выстеклили по его отметкам — ровненько, ни одной волны. И Пулякова теперь Федорыч не призывает.
Пуляков работал в тресте геодезистом, и прежде прораб всегда его приглашал выносить отметки.
— Учили, вот и знает свое дело, — заметил Куприянов.
— Данилыч, дай одного человека рейку поносить! — попросил Мазин.
— Иди, Гусак, — сказал бригадир Гусакову и поднялся. — Ну, покурили, и за дело. А то мастер скажет: сидят, сидят, а как наряды закрывать, все им мало!
Прораб между тем побывал на растворном узле. Начальник узла, старый приятель Федорыча, сказал, что не может сегодня дать ни одной машины: управляющий специально прислал сюда инженера ПТО следить, куда отправляют раствор.
— Как только уйдет этот надзиратель, тогда подброшу тебе, Федорыч, — пообещал начальник растворного.
На попутной машине Федорыч приехал на промплощадку. Договорился с одним прорабом, что тот вечером, когда начальство разойдется, отошлет в городок два-три самосвала с раствором. Затем Федорыч отправился на шестой квартал к своему бывшему подопечному Моердсону. Высокий, беловолосый, тот стоял возле своей прорабской, писал что-то на клочке бумажки, придавив ее пальцами к стене. Голый по пояс рабочий ожидал рядом.
— А, Федорыч, здравствуй! — улыбнулся Жора и сунул бумажку рабочему: — Отдай главному в руки и скажи — управляющий меня вызвал. С чем пожаловал, Федорыч?
Прораб сказал.
— Хорошо. Одну машину дам. У меня вечером люди тоже работают. Гончаров! — зычно крикнул он.
— Здесь! — ответил голос из подвала строящегося дома.
— Вечером завернешь один самосвал на городок к Федорычу! Ты слышишь?
— Нам самим мало, — донеслось из подвала.
— Четвертую машину чтоб отправил на городок!.. Будет машина, Федорыч. А сейчас извини, бегу в трест, сам вызывает; за третий дом, видимо, будет костить!
Прищурив глаза, Федорыч проводил спешившего к тресту бывшего своего мастера. Деловой прораб вышел из него. Ведь вот как получается: чуть освоится человек в твоих руках — его повышают, а ты опять ни с чем! Надо отлучиться с объекта, и оставить за себя некого! И Мазина, ежели в нем проявится деловая сноровка, заберут месяца через четыре. Вот этим и плохи люди с образованием. Вывести в мастера кого-нибудь из рабочих, чтоб он всегда держался при тебе как бригадир! Но нет подходящего: мастер должен знать нивелир, теодолит, а с этими приборами он сам не умеет работать.
Вернувшись на объект, Федорыч сказал каменщикам, чтоб остались на вторую смену. Заспешил было к прачечной, где четверо плотников устанавливали стропила.
— Иван Федорыч! — окликнул голос.
Прораб оглянулся.
— О-о, приветствую, приветствую! — и он заковылял торопливо к прорабской, возле которой стоял плотный пожилой мужчина в кожаном потертом пальто. Это был представитель заказчика, инженер ОКСа завода Тихомиров.