Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 15)

Жестянщик дядя Саша снял размеры с трубы, собрался уходить. Федорыч сказал ему:

— Кликни там мастера, дядя Саша. Нехай сюда сразу идет!

И когда Мазин явился, Федорыч сказал:

— Садись, Николаич, побеседуем… Поговорим маленько… Арматуру вяжут?

— Вяжут, — ответил мастер и сел, ожидая, о чем заговорит прораб. А тот достал из стола начатую бутылку перцовки, корочку хлебца. Перцовка всегда имелась в столе Федорыча. В сырую погоду, когда его прихватывал озноб, он согревался ею. Теперь предстоял серьезный разговор с мастером, и Федорыч выпил полстаканчика.

— Хорошо, — протянул он, ставя бутылку на место. — Вот что, Николаич, — я для тебя, понятно, не поп, не батька, но скажи как на духу: работать приехал или норовишь улететь?

— Вы о чем? — спросил Мазин. Он к этому времени тоже был недоволен прорабом: что ни предложит по работе, прораб отвергнет. Да еще посмеется.

— Да я о том… Вот приедет, к примеру, вроде тебя парень. Ему и то толкуешь, и это поясняешь, все грехи его на себя берешь перед начальством. А пробежит несколько месяцев — глядишь, улетел орелко! Чего, спрашивается, старался старый?

— Я приехал работать, Иван Федорыч, — сказал Мазин, — улетать я не собираюсь.

— Ну, добре. Тогда вот что скажу для начала, Николаич: забудь все, чему вас там в техникуме учили. Забудь. Нивелир, теодолит знаешь, — загибал прораб свои толстые, короткие пальцы, — чертежи читать умеешь. И будет. Остальное забудь… Луди глотку, смотри волком и никому не доверяй. Себе не верь! — крикнул Федорыч и вскочил. — Сказал: «Пять метров» — и лезть опять в чертеж: а пять ли их там, окаянных? У-y! Иначе вам удачи не видать. Заклюют, съедят, костей не оставят, и в дураках ходить будешь. Да! На работе как на войне: не зевай, делай — и шабаш! Чего улыбаешься? Не улыбайся! К людям присматривайся, — понизил голос Федорыч. — Кто как работает. Но в душу каждому не лезь, не забирайся. В душу и к одному не заглянешь, а у тебя их сотни будут в подчинении, и погрязнешь, как в болоте. А работу запустишь. Так-то. Люди — они, брат, разные, очень даже различные, скажу тебе, во многих отношениях!

Но тут прорабу пришлось оборвать речь. Будто для подтверждения его слов в прорабскую ворвалась разнорабочая Катя Шугулиц, по прозвищу Молдаванка. В брюках, в белой мужской рубашке с засученными рукавами, она закричала, раскинув руки:

— Ты что же это, старый хрыч, все нас да нас за цементом посылаешь?! Пятый день ездим, пылюку глотаем! Или тебе взятку надо дать?

Федорыч откинулся к стене, изумленно выпучил глаза. У Молдаванки дрожали пальцы рук, темные губы и длинные ресницы больших ее глаз. Мазин никак не ожидал подобной сцены. В недоумении смотрел на Молдаванку, на Федорыча.

— Ох, Катя, Катя, — заговорил сокрушенно прораб, — смотрю я на тебя, девка… что из тебя получится? Пропадешь ты!

— Не ваша забота! — отрезала Молдаванка.

— Пропадешь. Замуж тебе надо — вот что! — вдруг крикнул Федорыч. — Замуж! Да муженька надо такого, чтоб норов твой прикрутил по-русски! — И кулак Федорыча влип в стол. Сам он грозно уставился на Молдаванку, а та разом обмякла, запела:

— А ты найди мне такого, Федорыч, а? Укажи. Отцом родным будешь. Уж как я расцелую тебя, старого! — и неожиданно расхохоталась, откинув назад голову, не стыдясь показавшихся в разрезе рубашки смуглых грудей, не прикрытых лифчиком.

— Тебе смешно? — строго сказал прораб, поняв, что погасил вспышку и взрыва не будет. — Я от достатка рабочих рук посылаю вас? — и безнадежно махнул рукой. — Ладно, передай девчатам: еще одну ездку сделаете, и по домам идите. Мойтесь, отдыхайте. Я отпускаю.

— Вот, видал? — спросил Федорыч, взглянув на Мазина, едва дверь закрылась за Молдаванкой. — Начальство не уважает, по-нормальному слова не скажет, но я не сержусь на нее. Да. Работает хорошо — и пусть работает. Одно время бригадиром была, но пришлось снять.

— За что?

— Бьет товарок. Чуть что не по ней, сейчас — хлясь, хлясь по щекам.

Федорыч достал из бокового кармана часы на цепочке. Часы были старинные, изготовлял такие часы когда-то какой-то Павел Буре, поставщик двора его величества, что и было выгравировано на задней крышке.

— До обеда еще час, — сказал Федорыч, — давай-ка объемы работ за прошлую неделю подобьем. Посмотрим, сколько там выходит.

Мастер раскрыл журнал работ, и они начали подсчитывать.

А Молдаванка говорила подругам, сидевшим под навесом у ящиков, в которые ссыпали цемент:

— … Ну я и дала ему прикурить, старому. В другой раз осторожней будет с нами! — Она засмеялась. — И херувимчик наш там сидит, только глазами хлопает. Ничего, пусть на будущее привыкает! — Она достала из-за пазухи белую косынку, повязала голову.

— Да что Федорыч-то, Катька? — спросила бригадир Тоня.

— Сказал, еще одну ездку сделать, и по домам можно идтить.

— Совсем?

— Совсем. Мойтесь, говорит, отдыхайте. Эй, Федька, заводи свой драндулет! — крикнула она шоферу, возившемуся под машиной.

Молдаванка была года на два старше Мазина. Родилась она в деревне где-то под Одессой. Когда исполнилось ей пятнадцать годов, мать ее померла. Отца своего она не знала и жила с бабкой. Потом устроилась нянькой в семью какого-то одессита. Когда получила паспорт, глава семейства овладел ею в чулане на ворохе тряпья. Она сама рассказывала об этом женщинам, сидя однажды в дождливый день в прорабской перед открытой дверцей топившейся печки, спокойно перебирая в руках сырые рукавицы.

— Здоровенный был боров, — говорила она. — Ну, ушли они в город: сама пошла, маленького взяла. И он с ними. Я в комнатах прибирала. Только захожу за чем-то в чулан, слышу — шаги. Оглянулась — он. Вскочил в чулан, дверь запер на задвижку. Я было кричать. Он рот мне зажал. «Не ори, говорит, а то в тюрьму засажу». Я вся и обмерла.

В тот же день она ушла в деревню. Потом завербовалась на стройку. Здесь работала года полтора и за это время дважды увольнялась. Куда-то ездила. Вначале жила в общежитии, затем перебралась в Окново, в избу одинокого, дряхлого старика Савельича.

Невестка Федорыча брала молоко в деревне, бабы говорили ей:

— Повезло старому Савельичу! Век прожил бобылем, все по сударушкам таскался. Своих детей нет, так чужая девка нашлась: избу убрала как терем и ходит Савельич теперь в чистом!

Удивила Молдаванка окновцев и другим: едва сошел снег, стала купаться по утрам в ключевой речушке Норке, вода в которой круглый год ледяная.

Изба Савельича стояла близко от больничного городка, но обед Молдаванка приносила с собой. Усядется в сторонке от мужиков, разложит на газете яйца, хлеб, мясо. И ест не спеша, аккуратно, напоминая в такие минуты кошку, когда та умывается. Вдруг оборачивается к мужикам:

— Эй вы, чего чавкаете?

— А ты не прислухивайся к нам, Катя, — отвечали ей. — Иди вон с новым мастером в столовую. Пройдись — с ним культурней будет!

Смеялись.

— Куркули, — отвечала Молдаванка коротко.

Парни пробовали заигрывать с ней. На людях она бойко и колко отбивалась словами. Как-то бригадир плотников Савельев, зайдя в прорабскую, увидел Молдаванку, достававшую из своей сумки бутылку молока. В прорабской никого, кроме них, не было. Он шагнул к ней, обнял за талию и зашептал, пытаясь поцеловать:

— Что ж девке такой напрасно пропадать? Али мы плохие ребята?

Молдаванка отвела руку с бутылкой.

— Колька, лучше не замай, — так спокойно и просто сказала, что Савельев больше и не пытался приставать к ней со своими ухаживаниями.

Понятно, всяко болтали о ней и в деревне, и среди рабочих. Но толком никто ничего не знал. А сплетням верили и не верили: мало ли что могут наговорить о красивой, молодой женщине!

По воскресеньям, в сухую погоду, прогуливалась по главной улице Кедринска: голенища сапожек отвернуты, в белоснежной мужской рубашке; «конский хвост» из черных густых волос доставал чуть ли не до поясницы. Гордо смотрела перед собой, будто никого не замечала.

Когда второй раз увольнялась с работы, Федорыч говорил ей:

— Куда тебя черти носят? Чего тебе не сидится на месте, Катя?

— Гулять, — ответила она, — на свидания катаюсь!

— Опять вернешься?

— Посмотрим.

И через две недели явилась в прорабскую. Подала Ивану Федоровичу заявление:

— Подпишите, Иван Федорыч.

— A-а, приехала! — заговорил прораб, рассматривая заметно осунувшееся за две недели лицо Молдаванки. — Я так и знал. Но скажи мне, Катюша, чего ты ко мне приходишь? Мало прорабов? Я старый ругатель, хрыч. Крикун. Языки попусту точить вам не позволяю!

— Подпишите, Иван Федорыч.

После обеда Мазин, установив возле окна нивелир, выверял его уровень. Федорыч разговаривал по телефону с главным инженером Самсоновым.

— Вадим Николаич, у меня нет раствора! — кричал прораб. — Звонил я на растворный узел и ездил туда. Сказали, все шлют на промплощадку — так, говорят, распорядился управляющий. Но у меня двадцать человек каменщиков простаивают! А мне по поликлинике уже деньги надо брать, а то прогорю!.. Что? Не слышу. Плохо слышно! — И Федорыч быстро положил трубку, выругался, провел ладонью по лбу. Номер не удался: хотел вырвать машин пять лишних раствору, потому и сказал, что люди простаивают. Но Самсонов велел отослать каменщиков на шестой дом к прорабу Моердсону.

Вошел бригадир пожилых плотников Жуков, с ним работал Федорыч уже десятый год. Бригада Жукова считалась лучшей по всему управлению. В бригаде было двенадцать человек. Могла выполнить любую работу, какая может быть на стройке.