Владимир Лукашук – А впереди была вся жизнь… (страница 5)
Хотюн не отпускал и летом. Потому я продолжал упорную осаду гм… вожделённой драгоценности Иришки. Хотя приладиться к её упругой заднице никак не удавалось.
Однажды я почти завалил квартирантку прямо на бабулину пуховую перину. Но она не давала задрать подол, уцепившись за него, как за знамя полка. Я просто охренел от её невинности! И это ещё больше заводило мою настырность. Хотя зауважал девушку за неприступность её «крепости»: значит, другим тоже не досталось, и то – зачёт! Хотя признаюсь честно: горело-так и заломать её целку. Увы, пока приходилось просто подруюкаться сверху, через одежонку. Здорово, но не то.
Пока я дёргался, как недоделанный кролик, моя напарница по блуду, тихо полёживала. Млела она или нет? Трудно было определить, а спросить стеснялся при всей моей разнузданности. Внезапно послышалось шебуршание в прихожей. Бабулька вернулась с престарелого женсовета, который по вечеру роился у подъезда на скамейке. Там старушки вечно обсасывали кости соседям: кто умер, кто родился-женился, кто грешил с чужим супругом, наивно веря, будто местная разведка ничего не прознала.
Я вскочил, как ужаленный в зад! Отпрыгнул к окну и страстно заинтересовался, когда же начнётся дождик. Иришка присела к столу с красной лампой, как бы изучая учебник по геометрии. Хотя заметил, как бабулька зыркнула сначала на плохо разглаженную покрывало, потом – на меня. Проскрипела настойчиво: «Ты иди, внучек, иди. Не мешай, девочке готовиться к экзаменам».
Моя зеленоглазая зазноба звёзд с неба не хватала и намеревалась стать специалистом по трикотажу. Меня столь заурядная мечта несколько озадачивала. Я-то мечтал стать медиком, и не простым, а таким, чтобы понимать, как в лабиринте мозговых извилин рождаются мысли, – нейрохирургом. Намеревался даже прославлавиться. О чём однажды скромно обмолвился. Иришка засмеялась:
– Ты фантазёр!
Я сделал вид, что обиделся:
– У мамы подруга – заведующая отделением в больнице. Сказала, что с моими способностями из меня вполне может выйти хороший врач.
Иришка на миг задумалась:
– Хотя кто знает, что нас ждёт впереди? Будем надеяться на лучшее.
Так истекли полторы недели наших невнятных отношений. Как бы ни было, Иришка нравилась мне всё больше и больше. И я видел: девушка тоже тянулась ко мне. Так, значит, это настоящая любовь? Нет! Я с возмущением отвергал столь НЕДОСТОЙНЫЕ ПАЦАНА НЕЖНОСТИ. Засмеют же дружки! Даже самому себе не мог признаться в глупейшем увлечении. Хотя у бабули мы встречались уже почти не таясь. Но по-прежнему у меня ничего не выходило. На мои уламывания Иришка топорщилась: «Ты с ума сошёл! Нам всего-то сколько лет? ВСЁ будет после свадьбы».
Да ёлы-палы, до свадьбы как до Пекина раком! Мне-то ещё нужно было закончить школу, выучится на кого-то, а узнать, чем там занимаются взрослые, хотелось невмоготу! Тем не менее, почему-то верил свято: «Она, конечно, из села, там у них всё строго. Но всё равно добьюсь своего – ну, того самого. Иначе, как узнаю, хороша ли моя предплагаемая жена?». И по ночам в фантазмах истекал той самой, как у поэта, половой истомой. Или как там у Лед Зеппа? I wanna, wanna whole lotta love![6]
Одновременно удивлялся собственному долготерпению. Почему, сам не понимаю. Мне с детства представлялось, что все девушки – ангелы. И даже в сортир не ходят, как пацаны. Нет, девчачий туалет имелся в школе, но он явно существовал для отвода глаз – мол, они такие же люди, как мужской пол. На деле же девчонки э-э… Ничуть не гадили. Это при том, что точно знал, что все женщины по-любому трахаются со всего размаху и так, и эдак. Как-никак порнофоточки уже гуляли среди подростков. И как-то прикупил с рук настоящие игральные карты из Гонконга. Сторговался с цыганом за девять рублей вместо червонца! В колоде из пятьдесяти четырёх карт порно (что так задорно!) расцветало во всех вариациях. В отличии от нашей советской действительности, где всё выглядело слишком уныло.
Позабавило, что в отличие от стандартной схемы, где любая четвёрка козырей выглядела одинаково, мастера печати правил не соблюдали: каждая дама или королевна выглядела соответственно, но тузы и вальты тоже были женского рода с соответствующими прелестями и прикидами, и больше показывали, чем скрывали. Любуясь атласными шлюшками, я, почти, как настоящий диссидент, недоумевал: «Почему искуство любви – это плохо?».
Ещё мне казалось, что ДЕВОЧКИ НИКОГДА НЕ МАТЕРЯТСЯ. Впрочем, почему казалось?! Я, действительно, не слышал в школе от них ни единого бранного слова. И сам старался вслух не матерится. Если только про себя, точнее, про прочих (шутка, если кто не поймёт). Мат-перемат в присутствии ангельских созданий в коротеньких платьицах – ни-ни. Вот такой мучил моральный бзык, понимаешь ли.
Позже меня начало тяготить одно обстоятельство: моя краля уже начинала – пока недосягаемую для меня – «взрослую» жизнь в техникуме. Я пока продолжал крошить зубы о гранит науки в школе, будь он неладна. Да разве можно изменять своей мечте? Я хотел стать врачом. И ради своих планов нужно было потерпеть.
У меня была сестрёнка Ленка, такой шкет пяти годков. Она появилась в моей жизни после того, как мать вроде бы обрела семейную идилию (почти!) с отчимом (я к нему относился уважительно, так как он много читал, что возвышало в моих глазах).
Сестрёнка обожала играть «во врачей». И жёлтого плюшевого медведя так накачивала водой из игрушечного шприца, что с него лилось не переставая. Раскладывая пипетки, ножницы и ватки, Ленка лепетала:
– Мой бЛатик станет вЛачом, я буду у него медсестЛой. Будем вместе лечить.
Бедный медведь, наверное, уже не знал, как избавиться от её лечения. Ему полегчало только тогда, как сестрёнка перекинулась на мягкотелого в прямом смысле зайца. Если бы он был живым, то Ленка, как настоящий врач, сумела бы залечить его до смерти.
Наконец, закончилась уже поднадоевшая десятилетняя тюрьма. Кстати, для меня – с неплохим аттестатом. Теперь нужно было упереться рогом, чтобы хорошенько проштудировать необходимые на экзаменах предметы для мединститута. Этот вуз считался престижным в городе, и туда даже многие выпускники опасались поступать из-за большого конкурса на место. А я решился.
Зоология-биология, русский-литература были не проблемой. По физике и химии пришлось попотеть готовя метры «шпор». Но справился. Чем больше я вгрызался в подготовку к экзаменам, тем больше жаждал учиться в ЭТОМ вузе.
Трудно понять, что мной руководило на тот момент. Желание помочь здравоохренению многостральной страны? Вряд ли. Об этом пусть башка болит у начальства. Престиж и выгода? Совершенно нет. Тогда, может быть, выяснить детальнее (пардон!), как выглядят дамы? Не зря же поговаривали, что поступают в «мед», у кого стыда нет! Опять не то (впрочем, не без того). Как ни странно, мне реально казалось, что я смогу приносить пользу людям.
Врачи вызывали у меня восхищение с детства, так как был частенько клиентом медучреждений из-за своей хлипкости. Простуды так и преследовали мой организм! И больше всего нравилась в поликлинике рослая, но весьма симпотная педиатр. Светленькая и в золотистых очках. Как же она была со упредительна с детьми! Такой доброты я не видел даже от мамани. Или вот ещё интеллигентный мужичок с бородкой, работавший в старинной железнодорожной больнице в Сарепте. Подходил к кровати каждого, участливо спрашивал о здоровье. Глаза добрые-добрые. И знал этот доктор Пилюлькин о тебе больше, чем ты сам – что и где свербит в родных печёнках. Это ли не чудеса? Истинный образец для подражания.
А ещё был «Айболит – 66»[7], который лечил всех подряд – и людей, и зверушек. Своей добротой он даже Бармалея с кентами перевоспитал! Те не хотели, а он их всё равно заставил… Так как же не стать медиком? То есть понимать, из чего же состоит человек, отчего он вдруг загибается, затем спасать его, чтобы он тоже жил долго и счастливо. Разве это не интересно? И даже, говорят, благородно. Вот до чего доводят сказки, засевшие в тупых извилинах.
…Да, всего какие-то полгода назад я гордился, что являюсь настоящим студиозусом, который штудирует латынь, как в Средневековье. Теперь пропасть забытья почти всё поглотила. Но откуда-то снизу, сквозь отдраенный пол казармы, по-прежнему доносился бодряцкий гимн студентов: «Гаудеамус игитур, ювенес дум сумус». И всё такое весёлое и грустное одновременно, уже почти пропавшее.
Как же это было?..
Я не верил собственным очам, когда вперился в строчку одного из листков, наклееных на стенде. Там красовалась моя фамилия. Я замер, затем сердечишко заколотилось с удвоенной силой. Неужели это вправду?..
Ты убивал часы напролёт на то, чтобы осилить редуты экзаменов. Ты писал и запоминал десятки фактов, цитат, формул в надежде, что они пригодятся в решающую минуту. При этом был совсем – нет, вообще! – не уверен, что это поможет. Такое раздвоение личности не позволяло расслабиться, нервировало. Ты истерил в отчаянии, ибо никто не давал никакой гарантии, что твои потуги не напрасны. Разве тут не охренеешь?!
Биологию-анатомию я сдал на отлично (ещё бы их не знать!). Русский язык с литературой тоже сдал на «пятёрку» (как же иначе!). Экзамен по химии дался не просто, однако получил-таки «четвёрку».