Владимир Лукашук – А впереди была вся жизнь… (страница 4)

– Скоро Ирина будет опять жить у бабушки. Мать её приезжала насчёт жилья. Девочка поступает в технологический техникум.

А-а-а!.. Это сообщение подняло меня в какие-то эмпиреи! Ежедневно стал наведываться к бабуле, пока она не осекла:

– Хватит бегать! Приедит ТВОЯ квартирантка в воскресенье.

Естественно, я, как молодой кочет, встал в стойку, заметив новую пеструшку. Как-никак, наблюдал за куриными «ухаживаниями» в бабулином дворе.

Она приехала. Встретились. Поначалу показалось, что Ира, вообще, не слишком рада встрече, так себе. Нет, она была проста озабочена собственным поступлением в техникум. Иногда по утрам к ней приезжала её мать, и они отправлялись в центр. Через две недели Ира сдала экзамены, и её лицо было счастливо. Я тоже за неё порадовался. И в то же время загрустил: с началом занятий в техникуме она должна была переехать в очень далёкий район города и жить в общаге.

И всё-таки между нами уже засверкали зигзаги электроразрядов! Ток понёсся по проводам, динамо страстей закрутилось не на шутку. Оставалась ещё одна свободная от её учёбы неделя.

По вечерку предложил Иринке:

– Айда в нарсад.

Нарсад – это «народный сад». Так называли у нас парк – культурное место для увесения местной публики.

Мы отправились по самой узенькой улочке в Сарепте. Точнее даже, это был проулочек под названием Тихий; он аппендиксом тянулся между одноэтажными домами и личными огородами, за ними уже высился кирпичный забор судоверфи, выходившей к затону.

Чтобы показать Иришке, что мой посёлок не хухры-мухры, повёл её не через второстепенный проход в нарсада, а через две улицы к главному входу, деревянная арка которого возвышалась аж на три метра. Это, действительно, было ловкое место отдыха! Асфальтовая, будто беговая, дорожка овалом охватывала центр, где среди густых деревьев аллея приводила к святая святых – гипсовому Ленину на высоком постаменте. С важностью туземца я стал показывать:

– С того краю, у огородов, есть ещё танцплощадка и летний кинотеатр. Правда, танцплощадку уже разломали… А летний построили вместо зимнего – его сжёг пьяный киномеханик. Так что, ещё недавно у нас было два кинотеатра. Второй, наверное, сама видела – возле вокзала. Там тоже крутят фильмы.

И осекся: «Ёлки-палки, сейчас восжелает в кино. А откуда у меня деньги?».

Но она тактично помалкивала. И я, мучимый безденежьем, дал себе зарок: «Обязательно заработаю деньги, чтобы не жидиться».

Затем с не меньшей важностью продолжил:

– У нас и Ленинов два, второй тоже возле вокзала. Не меньше по размеру. Ещё один недалеко, в парке судоверфи.

Все три фигуры пролетарского вождя были стандартны: эдакий мужик в кепке и пиджаке на массивной тумбе, который указывает в густые кушеря: «Правильной дорогой топаете, товарищи!». Сам такой весь белый (от извёстки) и пушистый (как бы), точно заяц. А ещё недавно в Заканалье открыли ого-го какой монумент с фигурой защитника трудящихся всего мира! До того на его месте стоял огроменный Сталин, да слышал от старожилов, после провели рокировку, и тёмной ночкой усача скинули, а поставили поставли лысого. Слазь, власть переменилась! Что и почему народу, не объясняли. Поставили, и точка! Молитесь отныне – вновь! – на нового-старую статую. Но, по-любому, обе махины в несколько десятков метров напоминали о фараонах. И впервые задумался: «Нафига нам столько Ильичей?».

Я обожал древнюю историю, и на ум взбрели каменные изваяния, которые в учебниках почему-то звались «бабами», хотя на реальных баб не походили вовсе. Да разве Ленин – идолище? Прямо богохульство в чистом виде. Что за бредятина лезла мне в бестолковку! Пора бы о более ЗАНИМАТЕЛЬНЫМИ вещами заняться.

Мы прошли мимо пивного киоска, который был уже давно заброшен. В былые времена возле него колобродили хмельные сарептяне (сарептовцы, сарептяновцы? до сих пор не ведаю). Таким образом они готовились перед очередной встрече с «важнейшим из искусств», по мнению Ильича (помнил этот лозунг из местного драмкурятника, где мыла полы моя бабуля).

Очутились возле белокаменного фонтана в виде вазы. Вода из него уже давно не изливалась, в круглом бассейне покоились мумии лягушек, которые не сумели избежать трагичной участи. Было совсем не романтично, и я потянул свою пассию к скамейке неподалёку.

Восторженная Иришка оглядывалась вокруг:

– Как у вас здорово. У нас в Чапурниках сплошная степь да суховей.

Я понял, что наступил подходящий момент:

– Э-э, это… можно тебя поцелую?

Она испуганно отстранилась:

– Да ты что?!

Что-что… Будто предлагаю прыгнуть с обрыва! Я стушевался:

– Ну, что… В кино всегда целуются, когда сядут на лавочку. Нам что, нельзя?

Иришка потупившись, прошептала:

– У меня ТАКОГО никогда не было.

Я чуть не ляпнул: «Не было, так будет!». Но попридержал свой нрав до подходящей минуты. Не спугнуть бы, робкую пташку! Не то не увижу концовку романа, который и так чуть не оборвался. А так хотелось прочесть его до конца… Болтают, девчонки созревают быстрее, чем мальчишки. Но здесь я бы дал ей фору в амурных кувырканиях. Ещё в школе мы вытворяли на продлёнках такие кардебалеты с одноклассницами! Учителя уйдут по личным делам, а мы – швабру в двери, и давай тискать девчонок! Они визжат, носятся меж партами, да выскочить наружу не могут – кто-нибудь всегда на шухере стоял. Лепота…

Ира тихо прошептала:

– Только если один раз. В щёчку…

В щёчку, так в щёчку. Лиха беда начало! Моё чмоканье эхом разнеслось по безлюдному парку.

Иришка замерла. Тогда я ещё раз чмокнул её. Чего терять возможность?

Она отстранилась:

– Хватит. Ещё кто-нибудь увидит. Пора домой, а то твоя бабушка будет волноваться.

Да мне было пофиг бабулькины волнение, когда такая каша заваривается! Я размечтался о бо̀льшем в наших отношениях. А пока мы шли обратно, Иришка открыла страшную тайну:

– Мне мама говорила, что целоваться можно только взрослым, не то это… Ещё дети появятся.

– Да ты что! – засмеялся я как можно равнодушнее. И решил её подвигнуть к новым интимным подвигам (не останавливаться же на щёчках!): – До детишек ещё далеко.

Кажется, я убедил её. И она уже шла гордая собой. А то!..

Уже на пороге эта Ирулина повернулась и показала острый язычок. Прыснув, скрылась в дверях. Ах, ты такая-сякая проказница! Заразила-таки сладостной болезнью, теперь издевается.

В общем. приходилось встречаться тайком, когда бабулька отлучалась. По её сердитому бурчанию понимал: она не горела желанием оправдываться перед чужой мамкой за её обрюхатенную дочку. Тут с любимой родственницей возникали явные внутриполитические расхождения.

Розовая идиллия с Иришкой развивалась классически: ну, там бесконечные прогулки по вечерам – то в заброшенном парке у больницы, то вдоль затона или канала. Мы болтали об общих прочитанных книгах, о других странах, которые – несомненно! – посетим, о том, кто кем хочет стать. Затаённые вздохи, сначала робкие, затем перерастающие во всё более страстные, лобызания. Но никак не получалось закончить мелодраму ПО-СЕРЬЁЗНОМУ. Она всё упиралась! В результате мы начинали дуться друг на друга. И не разговаривали по суткам. Хотя видел: Иришка не хочет разрывать отношения. Что же её привлекало во мне? Я был уверен, что именно моя наглость. У нас завсегда говорили, что наглость – второе счастье. А кто ж не хочет быть счастливым?

Потом вновь вздохи, лобызания, упирания и прочая фигня. Ведь вижу, что хочет, а отбрыкивается! Само слово «сношаться», если бы я произнёс его, привело бы девственницу в шок. Уж каким доводами не пытался – как настоящий, якобы, знаток – убедить, мол, всё будет окей. И, вообще, нафиг тебе целка – полный предрассудок. Нет, и точка! «Да сколько же можно гулять без толку!» – злился я. Тут ещё такая проблемка, о которой никому особо не признаешься. В Кабардинке по весне у меня заболели… сиськи. Я просто офигевал: что ещё за напасть? Эти сосочки будто жгло огнём! К ним невозможно было прикоснуться. И сразу начался невыносимый хотюн. Я готов был залезть уже чуть ли не на старушек, хотя не понимал, КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ. В конце концов исподволь разговорился со своим приятелем Пашкой, и он по великому секрету сообщил, что и у него болят сиськи. Вот те раз! И у всех других пацанов то же самое. Что за недуг такой неведомый?!

Всё выяснилось совсем с иной стороны. Была у меня там же – в Кабарде, закадычная подруга, длинная, но симпатичная казашка с русским именем Маринка. Она вполне откровенно делилась секретами девчонок (даже, как устроены в некоторых местах). И открылась однажды, что они не меньше страдают от той же напасти. Тихо хихикала, когда я её тискал в уголке:

– Поосторожнее – у меня там ноет. Не понимаешь что ль? Это же организм созревает! Знаешь, мы Верку прихватили на тихом часе. Она чё-то там вытворяла с зубной щёткой под простынёй. Позорище! Мы её обсмеяли, и теперь никто с ней не разговаривает.

Вон оно что… Но не дуры ли девки! Её обсмеяли, а сами не против попробовать… И той болезнью мучительной надо самостоятельно переболеть, лекарства от неё никто и никогда не изобретёт. Умозрительно-то мне всё было понятно. Но как же от стояка отделаться? По вечерам в интернате уже стали проводить дискотеки. И пока танцуешь невинно с девочкой, твой «дружок» снизу начинает потихоньку просыпаться… Ты краснеешь, бледнеешь, а девчонка, ЧТО-ТО ощутив, прыскает, отворачивается вбок. И тебе становится ещё неудобнее. И что? Взять да сказать, что тебе поплохело, что не в состоянии далее касаться партнёрши, которая столь привлекательна? Ага, таких непередоваемо замечательных ощущений ты не получал никогда. И по своей воли вроде не хочешь отказаться. Прямо засада какая-то.