Владимир Лукашук – А впереди была вся жизнь… (страница 3)
Всех разгрузили, построили, провели перекличку, посчитали. Мы уже превращались в обезличенные манекены, к которым пристроили сержантов. И потянули вперёд, к ратным подвигам.
Заводят в почти пустое, с тусклой лампочкой, помещение, начинают стричь наголо. Прощай длинные хайры[4] рокера! Я вижу, как другие как бы братья по оружию тоже обречённо следят за тем, как их волосы устилают пол. Чёрные, каштановые, рыжие. Отныне мы одного цвета – лысого.
Затем оторопелых в непонимании типов запихивают под душ. Ополаскивание – на минутку. Когда выходим, гражданского шмотья нет – оно выкинуто куда-то туда-то. Выдаются без особых примерок гимнастёрки, брюки, ремни, нательное бельё и панамы. Ведут в казармы, каждому указывают спальное место из кроватей в два яруса. «Отбой!» – звучит первая в моей жизнь команда. Свобода исчезает в сонной пелене…
– Подъём! – ножом прорывается ор в полотне сладкого сна. В ужасе просыпаюсь, пытаясь сообразить, где нахожусь – ведь только что приложил ухо к подушке! В окнах брезжит лазоревый утренний свет.
Сержант зажигает спичку, без обиняков командует:
– Одеть всем брюки и строиться, пока горит спичка.
Мы трясущимися руками натягиваем штаны, завязываем шнурки на ботинках. Никогда не думал, что это будет даваться с трудом. Пальцы не слушаются! А сержант уже приказывает выскакивать наружу. Подгоняет тоном, которого боишься ослушаться:
– Живо, живо! Бегом за мной!
Выбегаем за пределы части и мчимся в степь. Вокруг слышен топот и учащённое дыхание. Бежим десять минут, двадцать, двадцать пять… Бег по пересечённой местности – не бег по асфальту. Я замечаю, как многие начинают отставать, переходят на шаг. Кто-то схватился за бок – ему не хватает дыхания. Другой схватился за ногу – натёр ступню новой тяжёлой обувью.
– У нас раненые! – кричит сержант. – Десантники своих не бросают!
Он показывает, как два солдата должны скрестить руки. Получается миленькое креслице для чёртовых «раненых». Вся команда разворачивается и бежит в обратном направлении, заодно несём парочку недоделанных идиотов. Когда одни устают, тех пересаживают на другое «кресло». Все злы, и «раненые» чувствуют себя, ну, очень виновато…
Тем же утром становится понятно, что мы в «учебке» рядом с Ферганой. У нас ни минуты покоя, мы в постоянном движении. Дрессируют по полной программе! Постоянно занимаемся физухой, отжимаясь или ковыляя гуськом. Последнее развлечение ещё то! Ты ползаешь вприсядку по буеракам с руками на затылке. Даже несмотря на мои плотные сношения с «королевой спорта», к вечеру мышцы бёдер болели невыносимо.
На другой день прыгаем с учебной вышки. Не знаю, почему, но это пострашнее, чем с самолёта: там всё видишь издалека, как в кино, тут земля совсем рядом – до неё с тренажёра лететь десятка-полтора метров, и чудится, разобьёшься насмерть! Впрочем, с «кукурузника» тоже было жутко впервой прыгать. Да куда деваться. Терпи, новобранец косорылый (это нас так ласково сержанты величают).
Через три дня я возомнил себя крутым перцем. Мне был ненавистен головной убор с дурацким названием «панама», поля которой уныло опускались вниз. Поэтому вогнул донышко панамы внутрь и задрал поля у неё – ну, настоящий ковбой в сомбреро.
– Что за хрень?! Совсем оборзел! – в ярости заорал сержант, когда увидел мой прикид. Я почувствовал себя кроликом перед змеёй. В следующую минуту панамка оказалась в его руках. Ударом кулака сержант вывернул донышко наружу, после подкинул головной убор и ногой придал ему ускорение. Панама сделала дугу в воздухе, словно «летающая тарелка» и приземлилась, подняв облачко жёлтой пыли.
– Ещё раз увижу такую фигню, будешь отжиматься до бесконечности! – определил сержант мне наказание. – Понял?
– Понял… – пролепетал я.
– Зато я не понял! – взорвался сержант и схватил меня за шиворот: – Как правильно отвечать?
– Так точно!
– Быстро скройся, чтобы не видел твою рожу.
К сожалению, сержант запомнил меня отлично. И через неделю, подозвав, спросил, где я учился. Я скромно упомянул о двух курсах медвуза.
– Самое то! – обрадовался сержант. – Сейчас производится набор в военную школу поваров. Туда и отправим.
Почему меня? Таинственную связь между медициной и кулинарией я не улавливал (как и когда-то с сельхозработами). Однако начальство намного дальновиднее подчинённых, потому с ним небезопасно спорить. Возможно, сержант невзлюбил меня за наглость с панамой, и тот минус сейчас превращался в плюс – как-никак буду поближе к продуктам. Честно говоря, хавать хотелось всегда. Да и спать тоже. Вечный бой им подавай! Внутренний голосок поддакнул: «Ага, вечный сон. Бой нам только снится».
Ещё через три дня моё бренное тело тряслось в машине, направлявшейся в Чирчик. О таком населённом пункте, я даже не подозревал. Что ж, буду расширять познания в географии. Отныне я нахожусь в военной школе поваров, или кратко – ВШП.
И да! Я так и не понял: почему же советский солдат не смеет выглядеть красиво и молодцевато? Ага, носи на здоровье натянутую чуть ли не на уши панаму и форму мешком. На фоне имбецилов воинское начальство чувствует себя намного лучше, мудрее. А если все будут умные в армии, кто станет воевать?
После отбоя волей-неволей перед глазами возникало недалёкое прошлое. В первую очередь, я думал всё о том же. О НЕЙ.
Как же! «Какая девушка вас будет ждать после такой песня?». Впрочем, меня и так не ждёт никакая гёрла[5], с песней или без.
Моя любовь… Тягучая боль, которая по-прежнему саднила в сердце. Пора бы забыть о ней в суете армейских шараханий, да не получается.
Странно, однако. Из-за какой-то ничтожной мелочёвки твоя судьбинушка кувыркнулась коту под сраку! Хотя разве любовь – ерунда? Нет, постой! Любовь – это также мука и радость в одном флаконе. О, я считал себя дюже опытным в амурных шашнях.
Улыбчивая девчонка с обаятельными ямочками возникла на горизонте как бы случайно. Мне тогда только исполнилось пятнадцать годков. Ира жила в пригородном посёлке Чапурники, где была лишь семилетка. И мать отправила её учиться дальше в город. Таким образом у моей бабули появилась юная квартирантка.
Едва я прослышал о поселившейся симпатуле, как мой либидиозный штырь антенной повернулся в определённую сторону. Ну, разве я виноват, что в моей тыкве вечно бродят тёмные силы, противоречащие основам коммунизма? Впрочем, о чём ещё можно фантазировать в такие-то годы? Только как покувыркаться с любой подвернувшейся чувихой.
Уже на следующий день я отправился проведать старушку. Та весьма удивилась трогательной заботе внучка о её здоровье, но душевно приняла. Мы пили чай, разговаривали разговоры о жаркой погоде, которая никак не унималась к сентябрю. Заодно я с удовольствием трескал на халяву трюфельки и таил надежду, авось бабуля расстрогается и ещё подкинет деньжат.
Ирочка всё мелькала своей упитанной попкой и уже набухшими грудями то на кухню, то в свою комнату. Иногда хитровато поблескивала глазками в нашу сторону. О-о, она была ещё та тёлка из сельской местности – кровь с молоком. И как мне, такому охальнику, не сорвать соблазнительное яблочко?
Моя родственница по материнской линии пригласила девушку разделить чайную церемонию по-советски – с вареньем и печеньем. Ирочка достойно отказалась. Впрочем, отягощённая солидным опытом, бабуля уже просекла опасную фишку с моей стороны. И в уме (как я догадался позже) решила не давать спуска похотливому внучку. Нет, я не смею сказать, что между нами возникла та самая роковая любовь с первого взгляда. Отнюдь! Будем честны. Меня, конечно, просто интересовала, как познакомиться э-э… поближе с этой подружулей. И ценный зачин уже был положен. В тот вечер мы успели – пока скромно, почти как на приёме у английской королевишны, но с юморком – поболтать. У Иришки был бойкий язычок, что мне очень понравилось. И я уже надеялся… На что? Сам не пойму. Любовь? Да нет! Настоящему пацану западло гнуть извилины о ПОДОБНЫХ ВЕЩАХ.
Увы-увы. Маманя отправляла меня в Кабардинку на Чёрное море. Правда, я поехал чуть позже срока – задержался на месяц, так как неправильно оформили медицинскую карту. В санатории-интернате дети железнодорожников Приволжья одновременно укрепляли чахлое здоровье и учились. Там я и должен был оттрубить годовой срок в восьмом классе.
Бывал в Кабардинке и раньше – в пятом классе, потому сейчас поехал бы с удовольствием. Ведь сплошная же благодать: нависающие над морем горы, зелень южных лесов, галечный пляж, яхты и корабли на бликующей глади. А какие ароматы! Стойко-йодистый запах выброшенных на берег водорослей или, наоборот, едва уловимые, но приятные, запахи пышных цветов. Ещё пепси-кола – негроидный лимонад, от которого перехватывало дыхание! О, это солнечно прекрасное время! Да только было жаль оставлять у бабули наливное яблочко, которое даже ничуть не надкусил. Но минул сентябрь, и я уехал. Продолжение школьного романа не получилось, и всё вроде бы забылось.
Вернулся в начале июня следующего года загорелый и окрепший. И по приезду таил подспудно надежду: «Возможно, застану Иринку у бабули?». Нет, она уже сдала школьные экзамены и отбыла в родную Тьмутаракань (да-да, я правильно написал это слово – это места̀, где тьма тараканов).
И вдруг… Моя мамочка, знавшая меня, как облупленного, невзначай в конце июля обронила: