Владимир Лорченков – Учеръьёсы Сугона (страница 43)

Иван лихорадочно глянул на стену, где с граффити чернели прозвища этих дурачков, пожертвовавших собой в Трущобино ради сборища жалких отбросов, называющих себя руssкими и не способных встать на свою защиту.

… Стрелок, Мозговыч, Моторолыч, Гиви...

Муки, страх, боль, неизбежная гибель… И всё это — за граффити от кучки сраных трусов. Жалкие дебилы, подумал Иван. В церковь уже залетали стрелы, обмазанные каспийской нефтью и подожженные... где-то верещала пойманная руssкая, которую, очевидно, насило...

Иван вырвал руку, холодно глянул на Лорченкаева. Сказал:

● О рёвуар мусьё, - сказал он.

● Европейская мечта не вынесет двоих, - сказал он.

Отвернулся, заставляя себя не глядеть на Настю. И, в один прыжок, достиг окна, откуда выпал, чтобы, вскочив, снова упасть, потом быстро рвануть наискосок, смешно и нелепо размахивая руками — на самом деле лепо, очень лепо, так выглядел придуманный Иваном прием от арканов — периодически подпрыгивая и меняя темп и направление бега. Все это Иван тщательно изобрел и неоднократно проделал, вдали от чужих глаз, отлично изучив местность. Он знал, что сейчас пролетит опушку, уже заполоненную мятущимися трущобинцами и татарами, хватающими жертв, как хорьки кур. Попадет в лес. Там следовало подождать, пока татары насытят первичный голод крови и насилий, а уже потом дать “поймать” себя какому-нибудь новичку, припозднившемуся к главному пиру, и который новичок обрадуется добыче, и сохранит её, чтобы заработать...

Уже войдя в лес, Иван знал, что у него все получилось, и гордился собой. Он все сыграл, как по нотам.

Во-первых, тщательно разучил созданный им же план. Во-вторых, изобразил смятение при первых сигналах атаки, и не стал выпрыгивать из окна первым — нелепо думать, что татары не поставили отряд и там, поэтому именно первые беглецы подвергались большей опасности. В третьих... Будь у Ивана время и возможности, он бы обязательно загибал пальцы. Но Иван лежал, скрючившись, под куском дерна, заранее припасенного, и боялся пошевелиться. Он слышал звуки ужасной резни, рёв Лорченкаева и татар, которых тот пронзал своей пикой, - упрямый толстовец явно не желал сдаваться, делая тем самым себе еще хуже (после всего его ждала не просто смерть, а смерть мученическая) — визг, крики и причитания пленных... С ужасом и содроганием он старался не расслышать в этих криках знакомый голос преданной ему и преданной им Насти, получается, уже дважды преданой... Иван почуял запах гари со стороны реки. Это татары подожгли лес, но ему это ничем не угрожало, знал Сугона, потому что пламя не доберется через сырую почву до укрытия... Пожар спровоцировали, чтобы выгнать дымом тех, кто рванул из церкви первыми и добежали до реки слишком быстро. Идиоты, а он умница, поздравил себя мысленно Сугона. После чего даже чуть не подавился  невротическим смешком, думая о том, что он всех перехитрил, и остался жив. Затем постарался не дрожать, что под дерном оказалось трудно, и велел себя поспать. Сначала это выглядело нелепо и смехотворно, но потом Иван и правда впал в некоторое забытье, сменившееся полудремой, а после и крепким сном.

… «Дневник снов» императора Всероссийского Ивана Ивановича Лукина.

«Дальнейшее представляется мне таким странным и удивительным, что я сохраняю это воспоминание для своего настоящего дневника, а не слащавых мемуаров, которые исправят придворные жополизы вроде Ивашки Рудалёвкина, нанятого в биографы. Я уснул так крепко, что начал даже похрапывать, что, впрочем, в шуме резни, не представляло опасности. Время от времени по мне пробегал кто-то, пытаясь спастись от убийц в лесу, но ветер, дым и огонь гнали несчастных обратно к церкви Трущобино, где уже поджидали татары... Дерн смягчал удары, и я лишь надеялся, что настя, которую я оставил у церкви, погибла быстро. Что, впрочем, с учетом нравов татар было маловероятно. Я старался не думать о ней, о себе, о том, что происходит, я знал, что все проходит и пройдет и это и что рано или поздно я смогу жить с этим воспоминанием, потому что я буду жить. Так что я уснул и стал похрапывать и очутился в своей импровизированной могиле словно бы в большом темном помещении, где стоял стол, с зажженной свечой, а по обе стороны стола сидели, почему-то, Борода и Лорченкаев. Они оказались странно одеты. Борода, макушка которого оказалась выбрита, напялил серый балахон и огромный деревянный крест. Круглое лицо его, теперь гладко выбритое, выглядело торжествующим. Лорченкаев же сидел с руками, скованными цепью, в синей когда-то, рубахе (цвет я определил по паре сохранившихся пятен), с поседевшею бородой. Он выглядел уставшим и измотанным. Оба они говорили на неизвестном мне языке, похожем на французский и латынь одновременно (очевидно, речь об окситанском — прим. И. П. Колонтаева, научного сотрудника Музея царской истории, периода Второго Царства, 2567 год). Что удивительно, я понимал каждое слово, сказанное ими. Некоторое время они просто молча смотрели друг на друга, после чего Борода нарушил молчание.

● Ну что Петр, - сказал он почему-то (ведь Лорченкаева звали Платон).

● Вот мы и встретились, Пётр, - сказал он.

● Или Пьер. Или Пейр. Или как ты сейчас предпочитаешь, чтобы тебя называли, - сказал он.

● Пожалуй, Пейре, - сказал Лорченкаев, улыбнувшись.

● Как угодно, - сказал Борода.

● Ты, Пейре, в бесконечном тупике, - сказал Борода. - Ты как загнанное животное, ты голоден и устал, ты выглядишь, как зверь в ловушке…

● Ты даже пахнешь, как пойманный зверь, - сказал он, поморщившись.

● Что есть, то есть, - сказал, улыбнувшись Лорченкаев. - Подмыхи пованивают.

● … - усмехнулся Борода.

● Только это не я, - сказал Пейре Лорченкаев.

● …? - молча смотрел на него Борода.

● Это всего лишь мое тело, Фурнье, - сказал он, пожав плечами. - Фурнье, ты ведь сейчас так предпочитаешь называться...

● Я ждал чего-то в этом роде... этой твоей болтологии... - сказал, поморщившись, Борода-Фурнье.

● Я и не ждал, что ты ждал от меня чего-то иного, - сказал, улыбнувшись, Пейре Лорченкаев.

● Твоя душа там, где твое тело, - сказал Борода.

● Тело мое темница души моей, - согласно кивнул Лорченкаев.

● Но ведь стоит мне умереть... - сказал Лорченкаев так, что мы с Бородой явственно увидели кавычки, в которые оказалось взято слово «умереть».

● Стоит мне «умереть», как душа моя освободится и окажется с богом, - сказал Лорченкаев.

● Я окажу тебе эту услугу, - сказал Борода.

● Да уж будь добр, - сказал Лорченкаев, расхохотавшись.

● А теперь послушай меня, - сказал Борода и перегнулся через стол, схватив за шиворот Лорченкаева, который почему-то не отстранился.

● Это все khuiня, - сказал Борода.

● Нет ничего. Будет тьма, - сказал он.

● Для тебя, - пожал плечами Лорчекаев.

Теперь настал черед Бороды выглядеть усталым. Он отпустил Лорченкаева, и вновь уселся. Прикрыл глаза.

● Значит, с Богом, - сказал он.

● Ну и где твой Бог сейчас, - сказал он.

● Здесь, - сказал, улыбнувшись, Пейре.

● Ну как же, - сказал Борода. - Твой Бог здесь, в этой кучке gomna, которую я заставлю тебя убирать, и все будут плакать, и твои тонкие пальцы еврейского пианиста будут дрожать и все плакать…

● Мы все смотрели это gomno, ну про список Шиндлера, - сказал он.

● Да, фильм gomno, но и ты сам gomno, - озорно улыбнулся Лорченкаев.

● А Бог здесь не в каком-то переносном, а в самом прямом смысле, - сказал Лорченкаев, и что-то в его тоне прозвучало так серьезно, что даже скептически настроенный Борода-Фурнье насторожился.

● Ты хочешь сказать, что... - сказал он.

Тут они оба повернули головы в мою сторону и... (обрыв страницы, как будто Иван Иванович Лукин написал что-то, а потом передумал доверять это даже журнал интим и порвал страницу на середине, прижимая пальцем — прим. И. П. Колонтаева)

… Очнувшись после видения, которое он доверит десять лет спустя только своему дневнику, Сугона прислушался. Судя по резкому снижению интенсивности звуковой анархии (Сугона уже мог думать на пиджн-рашн), ну или по тому, что шум пошел на убыль, резня в Трущобино подходила к логическому концу. Так что Иван выполз из-под дерна и, подвернувшись под ноги запоздавшего к разделу добычи и потому слегка раздосадованного татарина, стал утешительным призом Ахмедки. Скрутив урусу руки, татарин вытащил, торжествуя, Учерьъёсы на поляну перед церковью, и привязал к обозной телеге, дав пинка.

Иван, перемазавший под дерном землею лицо и потому не боявшийся быть узнанным полицей Москвабада, что присутствовала при резне в статусе наблюдателей — это называлось «соблюдать Минские соглашения», по городу Минску в Латвии, где Путин-ПРАА898у4 подписал с татарами договор о двухгодичном набеге - сел на землю, и стал смотреть.

Повсюду валялись тела с отрубленными конечностями... головами... рыдали и тряслись от ужаса связанные веревками юницы и детишки постарше. Совсем маленьких резали, как обузу, потому что мальцы бы перехода до Крыма не выдержали бы, а на лошадях нужно вести меха, золото и еду и бытовой техникой... бродили по лесу татары, выискивая беглецов... дымились костры, над которыми устанавливали чаны, раздавался хохот торжествующих воинов... Пьянка уже началась, и жертвы умирали в блевотине и моче насильников, которые соорудили огромный помост посреди поляны, на котором пели, плясали и танцевали....