Владимир Лорченков – Учеръьёсы Сугона (страница 41)

После этого м случилось то, что должно случаться в таких случаях.

… сам Сугона позже, сколько не пытался, не мог описать случившееся словами. Лорченкаев, посмеиваясь, говорил, что это «боязнь белого листа», и что всякий опыт непременно следует изжить на бумаге, как это получилось у Сугоны со стихами. Собственно, так Учерьъёсы и поступил, просто никогда никому эти записи не показывал. В его планы не входили долгие романтические отношения с  Настей и случившееся он списал на минутный соблазн. Беда состояла лишь в том, что сам Сугона так и не смог убедить себя в правильности принятого решения, и следующие за разрывом несколько месяцев до прихода татар прожил, словно бы в котле с кипящей водой. Увы, он не сумел удержаться и заплатил за это! О том, какой силы духовный кризис наступил в его жизни после близости с Машей, и последующего разрыва на который Сугона пошел намеренно, чтобы освободить себя от привязанности, свидетельствуют две страницы его дневника, чудом сохранившиеся для потомства.

Первая запись датируется 18 апреля 2114 года.

… отрывки из дневников Ивана Лукина, 18 апреля 2114 года.

«... когда она обернулась, то заслонила собой весь мир и мой дух словно бы понёсся к ней, отделившись от моего тела. Неловкое, поспешающее за настоящим мной, тело это сделало несколько шагов к Насте, причем я едва не упал, словно бы шел впервые. Всё я делал в тот момент впервые. Пока я так шёл, - наверное, секунду, хотя время растянулось для меня, - Настя просто распустила шнуровку, просто дернула за шнур!.. своего платья-рубашки и то упало к ногам её. От увиденного у меня перехватило дух. Я уже видел силуэт милой обнаженной, контуры тела... понимал, как красиво оно, но только сейчас увидел его в объемной красоте, в цвете! Она красовалась самым большим цветком на той поляне. О, Господи, я пишу это и чувствую, как будто я там, до сих пор там... Я встал на колени, уткнулся лицом в куст её жестких колючих волос... она что-то говорила, кажется, что стесняется и в лагере нет бритвы... я тоже что-то говорил, уже не помню, что, неважно... важно, что я хотел её и я ощущал перед собой Женщину, пусть молодую, но Женщину, и потому я готов был зубами выдрать все эти волосы так, чтобы они застряли у меня в глотке, как шерсть у кота, о, Господи, у женщины и должны быть волосы в промежности, волосы... Дальше помню плохо, помню только, что летал на ней, как на волнах, качался, падал вниз, снова взлетал, да уж, подмахнула голубушку так, словно у неё под жопой заяц пробежал!.. и когда я подумал это — так грязно, так грубо, а я так любил её — то сам кончил, словно мне вздрючили, кончал, словно я подводный источник, а она — море, и я извергался в неё фонтанами пресной воды, и люди бежали к её берегам, чтобы броситься в горькие соленые воды... продираясь сквозь заросли кустов... чтобы зайти в неё по колено и напиться. И я там был! Спускал, как заведенный! А когда пришел в себя, лежал на ней, глядя в лицо, и сказал — я люблю вас....»

Вторая запись — от 20 апреля 2114 года.

«Страшная боль и ничего больше. Я знал, что должен, но все равно меня мутило от себя самого. Она так смотрела на меня... в лицо... возвращались, словно охотник и его собака с прогулки... Она то и дело забегала передо мной, смеялась, глядела в лицо. Но я уже неловко молчал, отворачивался... На обратном пути забрали куртки. Вернувшись, отправил её хлопотать у огня, а сам раскидал кору на газетки сушиться... Кто-то из инвалидов, подмигнув, сказал: «Ну как, ободрал ивушку»? Лучше момента найти было нельзя... Гадко хохотнув, я в омерзительнейших подробностях, которых, конечно, не было, рассказал об актах совокупления... громко, на всю ночлежку... Заканчивая, был отвратителен себе и понял, что говорю в абсолютной тишине. Слышали все. С тех пор Настя меня избегает. Живу в другом уголке. Даже Лорченкаев перестал разговаривать... хотя здоровается... О Боже! За что такие муки. И ведь я люблю, люблю, люблю её! Как я омерзителен себе. Какая я мразь. Мне нет прощения».

22 апреля.

«ЛюблюлюблюблюлюЛюблюлюблюблюлюЛюблюлюблюблюлю Люблюлюблюблюлю Люблюлюблюблюлю Люблюлюблюблюлю...»

21 июня.

… Как прошли два месяца, не помню. Очень плохо. Говорят, завтра-послезавтра набег татар, уже видели сигнальные огни. Скорее бы. Так или иначе всё это должно закончиться. Или смерть или новая жизнь. Ни там ни там нет места Ма... Не писать это имя. Не думать. Не думать...»

… 22 июня на Трущобино вышел первый Кавалерийский засадно-моторизированный полк крымских цыган.

Приложение

«Солнце русской поэзии взошло!

Стихотворения Ивана Ивановича Лукина, опубликованные в газете «НГ-Экслибрис» с предисловием Евгения Лесина-Русского, русского националиста и патриота.

«Читатель, я рад представить тебе великую поэзию нашего Лидера. Гений Ивана Ивановича осветил Россию и согрел не токмо души наши, но и сердца. Захваченная жидами и чурками, новиопами и бешбарашами, среди которых, увы, был и я — ныне излечившийся от Синдрома Советского Еврея в клинике доктора Тесакова — я не буду многословен. Скажу лишь... Слава России! Слава Русским! Жидов и чурок на ножи! А теперь — внемли, читатель..

… Жестокой насмешкой, под нами идущий

Униженных русских не обижай

За милость к России, о, ныне живущий

Тебя ожидают прощенье и рай

Ты видишь, висим мы. Один... восемь... десять...

И плоть нашу — жравшую — вороны жрут

И годы истлевшие наши скелеты

В пыль и золу жерновами сотрут

Так не проклинай нас. Мы с Путиным квиты.

Грехи прощены, наши займы закрыты.

И если …

(Газетный лист порван, оставшаяся часть не сохранилась — прим. архивиста Еврорусскосиноидального Архива Пражской Республики от 13 центона 7894 года космической эры)

Глава десятая

Лорченкаев принимает крестную муку

Что Сугона служит на всю жизнь наукой

Император Всероссийский — Секс по вечерам — Бог благословляет Сугону — Непонятный завет Лорченкаева — Нападение татар — Гибель Настиного целомудрия — Сугона готовится к Европейской Мечте — Сугона переворачивает стол — Русский бунт бессмысленный и беспощадный — Сугона вновь переименован

... разбуженный пением птиц, Иван Иванович Лукин некоторое время полежал в роскошной постели. Прислушался к телу. Слегка болели ноги, но в целом... для сорока двух лет сойдет, решил Иван. Потянулся тихонько, коснувшись слегка ногою пятки сладко спавшей еще Настеньки. Потом осторожно вылез из-под жаркой перины на лебяжьем пуху. Полюбовался прекрасной головкой супруги, чьи волосы разметались по простыне, словно нимб с оттенками всех цветов золота - белого, червоного, желтого... Вспомнив жаркую ночь, потянулся было к Насте, но пожалел. Уж больно крепко спала! Да и никуда она не уйдет от него, сладкая, думал Иван, со стыдом но и с наслаждением ощущая эрекцию, и выходя полуголый из спальни. Главным было, пройдя по коридору мимо комнат детей, ступать тихо, и не разбудить. Старшие, Матвейка и Василий, обитали по правую руку, покои младших — Глафирушки, Акулинушки, Василисы, и Варварушки — по левую. Иван стремительно, босой, прошмыгнул в конец коридора, откуда уже степенно вышел в рабочие покои. Закрыв массивную дверь, обитую кованым железом, Иван уже не таясь потянулся, покряхтел, и произвел все приличествующие после пробуждения мужчине за сорок действия и звуки - покряхтел, покашлял, высморкался, посопел, испустил газы, почихал, охнул, почесался, поморгал, и справил малую нужду в душевой. Её он велел установить прямо в кабинете, потому что любил встать спозаранку под освежающие струи горячей воды. Холодной и даже прохладной Иван Иванович не любил, потому что, по собственным словам, «намерзся вдоволь». Впрочем, для всех, даже и для него, эта фраза становилась все больше ничего не значащим штампом, пустыми словами, привидением, болтовней из уст старика. Ведь, хотя Иван Иванович Лукин и был еще молод, но прожил он, даже по меркам бурной эпохи, не одну жизнь, а все десять. Ну хорошо, пять, а десять Иван Иванович списывал на жополизов-царедворцев из правительственной «Независимой газеты», служил в которой, почему-то, все тот же еврей-алкоголик Елесин, что и при Путине-548586а. Которого алкоголика, впрочем, велели оставить из милости... Помывшись и пофыркав — что же за мужчина не фыркает в душе?! - Иван Иванович вышел, как любил, нагой и босой, в покои с пятиметровыми потолками, и, обсыхая (ненавидел вытираться), направился к окну, выходящему на балкон с видом на Москву-матушку. Настенька мягко пеняла Ивану Ивановичу на эту привычку — на мокрых следах ведь можно и поскользнуться! - на что Лукин виновато каялся, а потом все равно выходил из душа голый. Именно так, обнаженный, в гигантской палате Кремля, царь великий всея Новой Руси, самодержец Иван Иванович Лукин, император Российский, Белорусский, Малороссийский, Молдавский, Сибирский, Азиатский и Польский, чувствовал себя тем, кто он есть.

Обнаженным первобытным человеком на берегу Океана.

… вдоволь налюбовавшись на Москву-матушку, что золотом куполов и убранством домов радовала глаз не только русских жителей, и иноземных гостей, но и самого, казалось, Господа Бога, Иван Иванович, как был, голый, уселся за стол, дающий вид — так это смешно называл Лорченкаев (которого Иван Иванович вспоминал все чаще) со своей привычкой вводить в русский язык галлицизмы — на Москву и Москву-реку. Человек и есть река, подумалось Ивану Ивановичу, вдруг. Что он, макнув перо в чернильницу, и записал. Да! Некоторое время назад Иван Иванович начал вести дневник, который назвал «Дневник снов».