Владимир Лорченков – Учеръьёсы Сугона (страница 40)

Дети, кстати, любили Настю и она даже давала им уроки фехтования, выстрогав из березы шпаги и сабли.

Ладная, крепкая, Настя говорила, что этому искусству её учили в детстве, до набега, в «кружке фехтования», чем вызывала справедливые и язвительные насмешки ко-лагерников по Трущобино. Ведь оперирование любыми колющими и режущими предметами руssким приравнивалось к преступлению уже несколько как столетий, и, стало быть, Настя или врала о своем происхождении, что было маловероятно, с учетом ее типичной руssкой внешности, или никогда не фехтовала, а детям просто дурила голову...

Когда Сугона появился в лагере, Настя помогла Лорченкаеву оттащить раненого в лазарет — угол, отгороженный куском толстой ворсистой ткани. Лорченаев утверждал, что это часть театрального занавеса и что именно это имел в виду Борода в одном из рассказанных Сугоной снов, сказав что-то про театр-мир и населяющих его актеров. Там страдающего от жара Сугону отпаивали отварами из целебных грибов и давали по ложечке крысиного жира в день. Что и помогло спасти израненного кандапожца и поставить его на ноги. Сугона вспоминал, как в полузабытьи глядел на черное небо Подмосковья в прорехи крыши бывшей церкви и как, время от времени, звезды и небо заслоняло ему большое, словно полная в одном из самых больших полнолуний, лицо Насти. Тогда картинки налагались одна на другую и лицо становилось небом, а глаза - звездами, а волосы струились на лицо Ивана, словно лунный свет, по которому Сугона мог подняться, как по лунной дорожке, и пропадали тогда боль и страдания, и он шел по этой дорожке с Настей, взявшись за руку, а рядом брел неспешно Лорченкаев и о чем-то они говорили, и Сугона плакал и все спрашивал друга своего:

● Так этого не было, не было?..

● Конечно, не было, - успокаивал его Платон, пряча в австро-венгерских усах добрую улыбку.

… Выздоровев, Сугона понял, что серьезно влюбился в Настю. Девушка тоже полюбила его, о чем сказала Сугоне со всей прямотой.

● · Я люблю Вас... люблю за муки и за то, что Вы, кажется, великий поэт... - сказала она в своем стиле, вызывающем насмешки в Трущобино, и, повернувшись, ушла собирать грибы и хворост.

Сугона лишь посмотрел ей вслед, стыдясь того, что смотрит туда и думает о том, что не имело никакого отношения к поэзии, да и высокой любви, как её описывали поэты. Глядя на Настю, он испытывал преображение природных сил в себе. Сугоне хотелось петь, плакать, танцевать, ставить девушку на пьедестал, а после свергать, властно ставить девушку на колени, раздев и исхлестав березовыми прутьями, тащить за собою, связанную к огромной кровати, украшенной балдахинами... читать ей стихи, катать на лошади, носить на руках и пороть беззащитную… поклоняться, как богине… в общем, как сочувственно сказал Лорченкаев, с которым Сугона поделился этими своими переживаниями — но не другими, про бегство! — Учеръёсы «впал в любовный раж». И всё это имело бы смысл, понимал уже про себя Сугона, который как раз этими-то чувствами не делился, живи они с Настей в другое время в другом месте. Здесь же и сейчас, в Трущобино 2114 года, судьба его с Настей потенциального романа для повзрослевшего и набравшегося горького опыта Сугона не представляла никакой загадки.

● Я, значит, стану с ней спать, привяжусь, может даже детей родим, - сказал он горько Лорченкаеву, - а весной не этой, так следующей, придут татары, детей продадут, бабу мою пустят по кругу, а потом продадут в бордель в Измире, а меня, если повезет, на рудники в Сицилию, а если нет, так убьют.

● ·Вот и вся любовь-морковь, - сказал он непонятное ритуальное словосочетание, которое филологи РФ объясняли как некую рифмованную связь существительного, обозначающего привязанность между мужчиной и женщиной, с, якобы корнеплодом, весьма когда-то популярным и распространенным.

И если в первое еще можно поверить, то второе смахивало на сказку, так что Сугона предпочитал думать, что тут речь о типичной филологической ошибке: объяснить существующее, придумав для него теорию пост-фактум. Чем и поделился — он делился с ним вообще всем кроме своего плана уйти в Крым, в каком плане не было места для обузы, даже такой привлекательной, как Настенька— с Лорченкаевым.

● ·Эх, милок, - сказал, подумав, Лорченкаев, и вдруг, присев у огня, начал странно размахивать руками.

● ·Вишь, тени, - сказал он, кивнув на стену.

По стене и правда побежали тени от фигуры Платона. Учерьъёсы кивнул.

● Был у меня один тезка... из греков, - сказал Лорченкаев, продолжая махать, словно большая болезненного вида птица, собравшаяся оторваться от земли, но изрядно подзабывшая, как это делается.

● Он утверждал, что мы такие вот тени, которые отбрасывает кто-то настоящий на стенах своей пещеры, - сказал он.

● Мысль не новая, - сказал подковавшийся за годы странствий Сугона.

● Верно, - сказал Лорченкаев, все еще размахивая, - ну а если мы тени, то, как по-твоему, стоит ли переживать тени из-за того, что она может испытать боль да и может ли, ведь она всего лишь тень

● Может, - уверенно сказал Сугона, вспомнив три ранения в Арцхаке и грозный кулак Зильбертруда.

● Верно, - сказал Лорченкаев.

● А ты вот о чем подумай, - сказал Лорченкаев. - Если мы тени, но нам тут вот так вот, то ИМ и ТАМ каково?

Сказав это, Лорченкаев прекратил двигаться и испытующе уставился в свою тень на стене, на что в ответ тень немедленно уставилась на своего хозяина. В этот момент Сугона явственно ощутил присутствие кого-то другого, несоизмеримо большего, кто отбрасывал Лорченкаева. И, возможно, его, Сугона...

К счастью, вернулась Настя, и они уселись пить чай на потеху всему лагерю. Обжигаясь горячим душистым напитком Сугона всё смотрел на девушку, и приказывал себе не поддаваться чувствам, которые, без сомнений, ни к чему хорошему не приведут. Лучше отрабатывать про себя до механизма последовательность действий с приходом татар. Он должен действовать четко, до автоматизма, знал Иван. И в этом великом путешествии на край европейской ночи никакие попутчики ему не нужны, они лишь погубят его, суровел он сердцем, поднимая голову, готовый ко всему, но... взгляд его утыкался в лицо Насти, простое и доверчивое, и что-то снова обжигало лицо Ивана. Атавистический стыд?

Иван понимал, куда клонит Сугона. Только сопереживание, сострадание, пусть и к чужой тени, делает нас по-настоящему живыми, понимал Сугона пойнт оф вью Лорченкаева. Как понимал и то, что все это — выхлоп в кислород остатков слюнтяйской руssкой философической мысли, из-за которой руssкие все и prosral-и в 20 веке своей истории. К тому же, какое отношение все это имело к Насте?

… конечно, случился и секс. Дело шло к апрелю, бухли в Подмосковье почки, в один из дней выглянуло Солнце, светившее вдалеке праздную Москву с минаретами, музыкой дудуков и запахом припорошенной кокаином шаурмы...

В этот день Иван как-то по-особенному оттаял, и даже спал без кошмаров, мучивших с тех пор, как он чудом уцелел в Кхарцахе. Каждую ночь бомбили его ебанадроны, летели в него ракеты и снаряды, пытались обезглавить его усатые злые люди в форме цвета хаки. Но только не в эту! Иван спал крепко, а когда проснулся, то даже позавтракал с аппетитом — Лорченкаев только крякнул, глядя, как Сугона доедает все недельные запасы их маленькой артели, а Настя улыбнулась лишь, да подвинула Сугоне и свою миску — после чего вызвался пойти в лес, ободрать молодую кору на вежжи-саппер. Жизнь в лагере шла размеренно, в ритме охотников-собирателей, как объяснил Лорченкаев, согласно завиральным теориям которого человечество в доиндустриализационизированную эпоху жило, собирая ягоды, травы и грибы, и охотясь на мелкую дичь. Дичь какая-то, подумал Иван, но спорить не стал. Справедливым в теории Платона — одной из! - было то, что при таком ритме жизни и правда немного времени уходило на, собственно, труд. И обитатели Трущобино много времени разговаривали, пели, рисовали, трахались, дрались... в общем, говоря по-лорченкаевски, социализировались и интеркоммуницировали. Кто-то даже разрисовал стены бывшей древней церкви фигурами зайцев и белок, за которыми бежит фигура трущобинца, сжавшего в руке метательный топорик с кремневым лезвием (кремния много добывали у берегов Москва-реки), что привело Лорченкаева в восторг. Одна из этих, как он их называл, фресок Ласко, красовалась аккурат в маленьком куполе над «комнатой», которую делили Сугона, Лорченкаев и Настя...

Сытно позавтракав, Сугона взял нож, маленький арбалет, на всякий случай, и отправился с девушкой в лес. Солнце светило так, что километров через семь пути даже пришлось снять верхнюю одежду — старые куртки «аляска», - и, припрятав под камнем для обратного пути, продолжит путь налегке. Настя, знавшая дорогу к молодому сосновому бору, шла впереди. Она осталась в одной лишь длинной рубашке, когда-то белой, а сейчас серой… ткань которой из-за яркого солнечного света стала словно прозрачной, отчего силуэт тела девушки мерцал перед Сугоной так, словно Настя шла обнаженной. Ну или, вспомнил Сугона теории Лорченкаева, словно в одной Насте есть другая Настя, тень той Насти, что делит с ним и Лорченкаевым в Трущобино несколько квадратных метров... И эта другая Настя, тень, идущая перед ним, и облаченная в бОльшую Настю, сводила Сугону с ума. О чем обе Насти, без сомнения, знали. Девушка, шедшая молча, на опушке леса, покрытой уже зеленой травкой, остановилась, и, обернувшись, посмотрела Ивану прямо в глаза.