Иван усилием воли заставил себя забыть о близнецах, - ведь мысли о них в некотором роде тоже можно считать эмоциональной привязанностью! - и оглянулся.
В полутемной бывшей церкви чадили по углам костры, люди тайком друг от друга что-то жевали, кутались в тряпье, мрачно устраивались на ночлег... Лица мрачнели с каждым днем — ведь дело шло к весне, и, значит, татарскому набегу. Поговаривали, что возросшее число набегов и их пугающая, в сравнении с прошлыми годами, регулярность, вызвана неким договором московитских властей с крымским душегубом. Якобы, шептались несчастные обитатели Трущобино, Путин-5656575у0 таким образом проводит Окончательное Решение Руssкого Вопроса, сохраняя лицо. Учерьъесы понимал, что версия правдоподобна. Теперь, после московских приключений, он верил во всё, хотя и ничему не верил. Он вообще, приняв решение об уходе с Ордой в Крым, почувствовал себя не только суровым и решительным — как и все, кто обрывают со своей прошлою жизнью — но и хрупким и ранимым. Это создавало некую двойственность, своего рода амбигуитю, как назвал это Лорченкаев — с которым Учерьъесы поделился в целом, не говоря о деталях ... Иногда, видя себя центром приложения двух, совершенно различно направленных сил, Учерьъёсы чувствовал, как на его глазах выступают слезы. В такие моменты ему хотелось петь, кричать, бежать куда-то, плакать...
Одна из обитательниц Трущобино, бывшая фельдшер Людмила Ивановна Кустова, утверждала - все дело в нехватке йода и витаминов, что создает у пациенты истерическое и нервно-возбужденное состояние. Сам Лорченкаев, усмехаясь, с фельдшером соглашался, называя её мнение совершенно верным, но добавляя, что это совершенная верность в системе координат мира материального, сотворенного сами-знаете-кем — а вот в системе координат мира духовного это мнение всякой ценности лишено, объяснял Лорченкаев.
Так или иначе, Учерьеъсы, как говорил в таких случаях приятель по школе в Кандапоге, карел Рустемчик Галеев — позже его кастрировали и продали педерастам в гарем в Копенгаген — просто рвало на части, как Иван Грозный Астрахань. Чтобы дать выход этим странным, обуревавшим его чувствам, Учерьъёсы, по совету Лорченкаев, начал выражать эту бурю в стихотворной форме, попросту, писать стихи. Также, по настоятельной рекомендации Лорченкаева же — похоже, игравшего роль доброго ангела при Учерьесы в Трущобино (но Сугона не собирался за это делиться своим планом спасения, сов ки пё!) - Сугона читал свои стихотворения в церкви. И пусть это не вызывало огромного интереса публики, но, как ни странно, самому Сугона после таких декламаций становилось легче. Утешало и то, что, по заверениям Лорченкаева, «публика дура и сама не знает, что хорошо, а что плохо... презренный обыватель... буржуа bleadskкий!.. вот говно!.. недоноски, да что они блядь вообще в поэзии понимают!.. филистеры sranie!.. » (это был единственный раз, когда Иван видел Лорченкаева не в благодушном настроении). Первый раз, ощутив, как его буквально разрывает на части — словно кони цареубийцу, сказал Лорченкаев, обожавший выспренние сравнения, - Учерьесы, пусть еще слабый после ранений, встал на большой пень по дворе церкви, и, пошатываясь под снегом, падающим на Московию и Подмосковию словно кара Божья, сказал:
● От жажды у источника сгораю
И не Карело-Мурманска, а Крыма дым мне люб
За карточным столом молюсь. Играю -
В церкви Трущобино. В жару не попадает зуб на зуб.
Озноб колотит возле очага
Словно Путин красуюсь — без одежды.
Спокоен я, ударившись из Мурманска в бега
Смеюсь в слезах и верю Волку без надежды
Среди слабейших руssких нет сильней меня
И обессилен сил набравшись. Мне в потемках
Виднее с Суздалем война, чем в свете ярком дня.
Мне прошлое откроется — в потомках.
Средь бела дня желаю доброй ночи
И руssкую татарочкой зову
Заботясь ни о чем, встревожен очень
В гостях я, если в дом к себе зайду
Проигрывая, богатею, словно Крез
И зван повсюду, но нигде не призван
Из-за деревьев мне не виден лес
У алтаря рыдаю и смеюсь на тризне
Шойгу, баллада лжива, но намек в ней есть
Запасов золотых в Туве не счесть
От жажды умираю у ручья
Но в ваших силах напоить меня...
Проговорив эти слова, словно всплывшие в самом Учерьъесы из ниоткуда, Сугона постоял немного, прикрыв глаза и чувствуя как, несмотря на холод, пылает лицо. Странно, но снежинки, обычно жалившие, словно ледяные осы, лица ослабленных и постоянно озябших людей (и Сугона не был исключением), сейчас словно бы ласкали лицо Сугона. Будто красивая загадочная женщина гладит его своими красивыми, длинными прохладными пальцами. И речь шла не об Алевтине, которую Иван почему-то совсем не вспоминал. Эта женщина выглядела царственно, холодно, глаза её сияли льдинками на крыше церкви в лунную ночь. Это смерть, она королева холода, подумал Сугона в оцепенении, и еле нашел в себе силы открыть глаза. Тем более, ему кто-то аплодировал, и элементарная вежливость требовала поклониться. Учерьъесы с трудом разлепил веки, ожидая увидеть Лорченкаева, с неизменным терпением присутствовавшего на всех подобных выступлениях Сугоны. Эти выступления сам сумасшедший «философ» называл глоссариями, утверждая, что в такие моменты устами Учерьъёсы говорит Абсолют. Ожидания не обманули Сугону, потому что, конечно, Лорченкаев стоял у пня, терпеливо слушая оратора. Но, помимо того, что ожидания не обманули, они еще и превзошли себя, потому что стихотворение Ивана в тот морозный вечер слушала еще и Настенька.
… да, к сожалению, была еще и Настена. Ну, или к счастью, не понимал запутавшийся в своей путанице Иван, внутри которого словно десяток озорных котят играли клубками шерсти, путая её, как попавшиеся в гигантскую паутину мухи, кото... впрочем, обилие сравнений и образов так перепуталось в Учерьъесы, что он даже не мог толком объяснить обуревающие его чувства. Что, несомненно, свидетельствовало о том, что Учерьъесы влюблен. Настенька, простая руssкая девушка с простым, открытым, руssким лицом, которое, почему-то, не вызывало в Иване-Учерьъесы никакой боли и, тем более, злобы. Что, с учетом его «прошлых отношений» - как это называлось в модном журнале, подобранном Сугона на свалке, куда москвармянское население сваливало отходы своей жизнедеятельности — выглядело удивительно. Ведь, как вычитал Сугона, с трудом разобрав московский диалект, «триггер токсичных отношений включает в вашем полуокрепшем сознании сорокалетнего ребенка часовой механизм ядерной бомбы саморазрушения, аутоизоляции и кожительства с демонической сущностью вашего я, трудноуловимой, как смузи в пальцах». Иными словами, объясняла грузная, пожилая и плохо накрашенная женщина, которая вела в журнале рубрику «Отношения» - звали женщину Лариса Гузе... а дальше, как обычно, мазок gomna, ведь за неимением бумаги в Трущобино все печатные медиа РФ шли на подтирку — если ты с проституткой раз связался, дальше в женщинах ты будешь видеть одних сплошь проституток. Всё это так, да не так, понимал Сугона, глядя на Настеньку, которая, стоя застенчиво в уголке, где он с Лорченкаевым варит на ужин крысу, слушает странные мужские разговоры. Не очень высокая, чуть полная, но полнотою приятной, с русыми (не руssкими!) волосами и непривычной для московского пейзажа белой кожей, Настенька представляла собой типичный «русский» тип, так хорошо высмеянный в юмористических передачах московского ТВ.
Немногословная, спокойная, всегда как будто о чем-то задумавшись, но чуткая и внимательная в то же время... Наконец, добрая... Одним словом, женщина в худшем смысле этого слова!
Вдобавок, Настенька обладала округлостями там, где женщине современной, идущей в ногу наравне с мужчиной в деле вхождения в 24 век, следовало обладать какими угодно геометрическими фигурами, кроме лишь окружностей и даже полуокружностей. Иными словами, из Насти не торчали кости. Для Трущобино это, кстати, выглядело довольно странно, но сама Настя объясняла это «дурной наследственностью» и «русской кровью». Сирота, дочь учительницы руssкого языка и библиотекаря, погибших в ходе Двадцать Девятой Бурято-Тувинской Войны — тувинцы и буряты воевали на гигантской шахматной доске, используя руssких в качестве фигур (батюшке, как она его смешно называла, Насти не посчастливилось сыграть роль «офицера») - Настя попала в Трущобино после нескольких лет странствий. Обмазавшись дегтем и напялив на себя все, что смогла найти на пепелище родного дома, девочка бродила по лесам и чащам Подмосковья, обутая лишь в лапти из синтепона, пока её не подобрал сердобольный Лорченкаев. Философ не стал использовать девушку по назначению (“и так уже из-за feresa третий срок тут у вас чалюсь”, непонятно объяснил он Сугоне причины своего бездействия), а поселил сироту в углу церкви, где оборудовал ей уголок. Там Настя, собиравшая в лесах грибы да ягоды, лечившая больных обитателей Трущобино отварами и добрым словом, росла и хорошела. И, не мог не признать Сугона, похорошела до того, что стала красивой молодой женщиной. Путь и нездоровою руssкой красотой, того самого гибельного типа, который, как водка или героин, полностью опьяняет и лишает какой бы-то ни было воли. Потому что если после шампанского еще можно как-то подрыгаться, объяснил ему свою позицию по-данному вопросу Лорченкаев, то после водки или хмурого — ложись, да помирай. Потому Лорченкаева в Трущобино никто не видел с водкой, хотя над лагерем время от времени пролетали бипланы с гуманитарной помощью из Москвы, разбрасывая пластиковые емкости с опьяняющей белой жидкостью. Она пользовалась в лагере неизменным успехом. Не пили лишь немногие: тот самый Лорченкаев, почему-то этого ужасно стеснявшийся и утверждавший, что ждет шампанского, дабы тряхнуть стариной и показать всем, как он кутил в молодости, Настенька, которая просто пила воду, как скот жует траву... Сугона - ему после перенесенных на войнах и в подполье травм от алкоголя становилось совсем худо... Еще какие-то больные, немногие дети...
