Владимир Лорченков – Учеръьёсы Сугона (страница 38)
Глава девятая
Наскальные росписи Трущобино — Общение с Лорченкаевым — Сугона и его самый большой секрет — Настя и её история — Чувства и страхи — Сугона разрабатывает план — Дневник из будущего — Секс без перерыва — Даже в Трущобино Сугона становится изгоем
… Первое время в лагере Трущобино Учерьъёсы не хотел жить. Герой армяно-азербайджанской войны, подпольщик, бармен, беглец и авантюрист... он словно бы оцепенел. Как жертва, укушенная змеёй, глядел Иван, как поглощает она его и Землю, и в глазах его наступает тьма и все исчезает перед ними, но то не змея, а лишь ночь, великая ночь наступала на землю Московии. Ночь стирала всё — и лес, и церковь, и небеса с рваными, словно одежды руssких, облаками, и Трущобино с его голодными, жалкими обитателями, бродящими в окрестностях Москвы, по туманному замечанию Лорченкаева, словно тени дантова Ада (почему Ад дантов, Учерьъёсы не понимал, видимо, речь шла о каком-то особенном отделении, специально для русских).
Все пропадало, словно бы в самом деле мир с Учерьъесы в его центре глотала огромная змея. И очутившись в её нутре, испуганный и уставший Иван блаженно замирал, отдавшись на волю самой Смерти.
Но, увы, покоя не было даже в ней. Ведь ночь не могла стереть главного, что мучило Сугона, воспоминаний.
Снова и снова вставали они перед глазами беглеца.
Ледяные просторы Карелии... Падающий на забор у КПП «Соотечественник» снег... Искаженные гримасами ненависти лица армянобайджанцев и азерормян, несущихся друг другу навстречу в яростной атаке со штыками и рыночными весами наперевес... Неприветливые, каменные лица москвичей... Голоса из громкоговорителей... потрескивающая голограмма товарища Волка, годы бегства, рабского труда на плантациях под Москвой... монотонное бормотание Апостолов, несущих глупым руssким свет нового учения, грохот берцев чечено-монгольской полиции на улицах Грязнокаменной...
Отсюда, из Трущобино, все это казалось странно-далеким, словно бы этот лагерь существовал отдельно от всего мира. Да в общем, объяснял Лорченкаев, так оно и было. Сам он, кстати, так толком и не объяснил своему новому приятелю — которому спас, между прочим, жизнь, - как появился в Трущобино. Лишь уклончиво сказал что-то на трущобинском арго.
● Ле сирконстанс персонель, - сказал он, глядя в землю.
После чего заботливо переменил повязку на лбу пылающего в лихорадке Учерьъесы.
Да, первое время в лагере Учерьъёсы страдал не только от мучительных воспоминаний, но и от жара. Но, несмотря на то, что температура несколько дней держалась очень высокая, в сновидениях и кошмарах Борода к нему не приходил. Это приносило облегчение, но и пугало. В каком-то смысле, Борода стал его гидом, мистическим пастырем, духовным проводником. У Лорченкаева, впрочем, на сей счет оказалась своя теория. Да, Учерьъесы, почему-то, сразу же поделился с этим странным человеком своей историей, рассказав все без утайки, даже происшествия с Бородой. Что, почему-то, совершенно не удивило Лорченкаева.
● Эх, милок, - сказал он. - Да что же тут удивительного.
● Еще со времен разгрома христианской церкви Окситании, милок, - сказал Лорченкаев — хорошо известна концепция дуалистического творения мира. Все материальное, что ты видишь, чувствуешь, осязаешь... включая самого себя... есть не что иное, как творение материальное, то есть, принадлежащее нижнему миру. Верхнему же принадлежит одна лишь душа твоя, заключенная в тунику тела. Это говорит нам о том, что...
● Можно приобрести тело на распрода... - попытался пошутить Сугона, сразу, впрочем, устыдившись.
● И такое тоже возможно, - говорил Лорченкаев, глядя простодушно, потому что ни одной шуткой и остротой пробить панцирь доброты этого человека нельзя было, отчего Сугона становилось еще более стыдно. - Но мой пуант де вю, мон ами, се консист дан сё кё... (задумавшись, Лорченкаев переходил на арго)... то есть, пардон, в том, что всё, созданное в материи есть лишь дело рук творца нижнего уровня, демиурга, ну или, если говорить простецким языком средневекового человека, наэлектризованного психопатами из римско-католической церкви, Дьявола, того, чье имя не называем.
● То есть, Борода это сам Дья... - поражался Сугона.
● А если и так, то что же с того, соколик, - говорил Лорченкаев, разводя огонь и свежуя тощую крысу, раздобытую на свалке с Милёхино под Москвой в бою с отрядом узбеков, - Дьявол он ведь тоже тварь, тоже душа в темнице, ему тоже чутка сочувствия и понимания надобно...
Сугона, глядя на прекрасную мускулатуру крысы, которой бы позавидовал любой спортсмен, слушал рассуждения Лорченкаева о прощении. Это был любимый конек друга Сугоны, который, по мнению Учерьъесы, просто помешался на прощении.
Философ, - таким его считали в Трущобино, хотя Лорченкаев всегда категорически отнекивался от сомнительной чести им быть (
● Это отличие, я бы сказал, весьма маленький шаг для одной особи, но огромный для всего вида, - говорил Лорченкаев.
● Имя ему прощение, - говорил он.
Он в самом деле утверждал, чем однажды вызвал приступ гомерического хохота и желудочные колики у полицейского из Замоскворечья — тот пришел поглядеть на дурачка в свободное от службы время — что прощение есть единственный поступок, который отличает человека от животного.
● Животное не может осознать смысл прощения, - говорил Лорченкаев — как не может осознать факт своего бытия.
● Крыса не думает, что она существует — говорит Лорченкаев — и это великое благо для крысы, которая, осознав свою малость и убожество, впала бы в тоску и отчаяние, которые есть великий грех. Она не может понять, что она есть. И, как следствие, она не может осознать, понять и ощутить меру той тоски, что испытывает другое живое существо. А раз так, она не может простить, ведь только поняв, как плохо может быть другому, но такому же, как ты, можно простить этому другому всё, что угодно...
Так говорил Лорченкаев.
И еще много другого говорил Лорченкаев.
Теория его звучала интересно, но, как и все теоррии, не коррелировала реальности, по мнению Учерьъесы. В которой реальности свирепствовали голод, холод, насилие, унижения... царили обман и подлость. А раз так, понимал Сугона, единственный способ выжить в этой реальности - не прощение, а нечто прямо ему противоположное. Месть и хорошая память. К тому же, необходима стратегия, понимал Сугона, причем личная, стратегия выживания. С которой Учерьъесы, наученный горьким опытом, не собирался делиться ни с кем, даже со спасшим его Лорченкаевым. Ведь, как показала вся жизнь Сугона, «не верь не бойся не проси» оказалось не просто строкой из молитвы матушке Дырявой Ложке — одной из богинь-берегинь пантеона Карело-Мурманской Республики - но и золотой истиной. Сам Учерьъесы, поправившись, и набирая силы и массу, твердо для себя решил, что никого прощать не станет.
Стратегия же Сугона, спрятавшегося в Трущобино, заключалась в том, чтобы дождаться поздней весны.
Когда трава поднималась на полях, в Московию из Крыма вторгались татаро-генуэзцы, которые на своих лихих лошадках проходили сотни верст за день. Обычно войска татар останавливались под Москвой, после чего следовал выкуп от москвабад ских властей — в такие дни пресса Московии публиковала победные отчеты об «11 путинских ударах» - после чего татары уходили. Но по пути, чтобы дать выход чувствам, орда грабила, убивала и насиловала — с молчаливого же согласия властей Московии — в окрестностях города, населенных руssкими. К каковым окрестностям принадлежало и Трущобино...
Сугона знал, что татары не убивают молодых, крепких мужчин, предпочитая выручить приличные деньги на рынке рабов. План Сугона состоял в том, чтобы, во время набега, посопротивлявшись чуть-чуть, для приличия — совсем уж вялый раб тоже никого не интересовал - дать себя обезоружить, и уволочь на аркане в плен. А уже в рабстве сбежать, попадя в Европу. План отличный, считал Сугона, даже лучше — план получился по-настоящему хитрый. А раз ему предстоит уже весной покинуть Трущобино, перед этим увидев, как погибнет большая часть обитателей, то не стоило создавать никаких эмоциональных привязанностей. По крайней мере, так это называли в прошлой жизни приятели Ивана по Карелии, домашние психологи, сиамские близнецы Пелевины, дававшие консультации по скайпу как