Владимир Лорченков – Учеръьёсы Сугона (страница 36)
Учерьесы даже придумал план, намереваясь случайно попасться на аркан какого-нибудь крымо-татарина.
Кто знает, может с невольничьего рынка в Феодосии он попадет в Истанбул, а то и глядишь, в Геную? Он называл это про себя
Человек, знающий то, что знает он, - знал Иван, знавший, что узнал чересчур много, - долго не проживет.
Постояв немного на бочке, Иван, почувствовавший в последнее время острую потребность высказать поэзией все, что обуревало его в душе, слез и пошел в свой угол. Люди, поев кто что, устраивались на ночлег. Засранная и грязная церковь стала убежищем для самых отверженных обитателей Трущобино, в окрестностях которой, по слухам, скопилось уже около ста тысяч руssких рабов. Это немного беспокоило власти, и Лорченкаев даже зачитывал на вечерней сходке статью из газеты «Московский комсомолец-гнида», которая называлась
● Мы отпускаем на волю руssких, которых, на самом деле, предоставляем своей судьбе, потому что они более не могут приносить нам пользу, - читал Лорченкаев, щурясь на клочок газеты. - Раньше подобный способ утилизации рабов имел смысл, поскольку отпуск на волю не был популярен. Но сейчас, когда они вполне смирились со своей рабской участью, и среди них нет уже почти взрослых мужчин, способных устроить бунт, пора вспомнить о гуманности.
● Под Москвой, — читал Лорченкаев статью про Трущобино, - созрел огромный нарыв, гнойник. Мы бросаем ослабших рабов умирать от голода в Трущобино, как римляне сбрасывали рабов на острове Эскулапа, но не разумнее ли было постепенно интегрировать их в наше общество Многонациональной Федерации на справедливых началах, уже не как русских, но как многонационалов? Почему не сделать так, что если русский был освобожден в силу закона, то чтобы он пользовался покровительством этого самого закона, и у него не оставалось никаких обязательств ни по отношению к своему прежнему господину, ни по отношению к его представителям. Если же в противоположность этому русский отпускался на волю по инициативе своего господина, то этот последний пусть сохраняет за ним право патронатства и кормит его. Государство, города, храмы, коллегии, так же как и частные лица, должны сохранять это право по отношению к своим вольноотпущенникам, и граждане пусть передают это право своим детям. Впрочем, при наиболее употребительном частными лицами способе отпущения на волю по завещанию один и тот же принцип может в зависимости от обстоятельств в каждом отдельном случае иметь различные последствия, почему нет. Если сам господин отпускает на волю русского, то пусть становится его патроном, и так как это звание, так же как и завещанная свобода должно вступать в силу только с момента выполнения завещания, т. е. с момента смерти завещателя, то господин уносит его с собой в могилу, и вольноотпущенник считается «вольноотпущенником мертвеца». Если он завещал своему наследнику отпустить русского на волю, то пусть передает ему вместе с правом господина и свое право на патронат.
● Но наследник не сможет передать русского другому вместе со своим новым завещанием, - читал Лорченкаев, глупо улыбаясь. - Ведь в завещании был указан именно он, и русскому не всегда безразлично иметь другого господина, например, молодого человека, права которого могут легко продлиться до самой смерти нового клиента, вместо старика, близкая кончина которого должна в самом непродолжительном времени разорвать эти последние узы зависимости, так как самым счастливым вольноотпущенником пусть считается тот, чей патрон находился в царстве мертвых.
● Но Трущобино эс ит из, - читал, морщаясь Лорченкаев, - лишь свидетельство нашей слабости и отсутствия дальновидности внутренней политики, которая рано или поздно может привести к опасным, непредсказуемым, а то и необратимым последствиям.
Впрочем, другая колумнистка газеты, Алиса Гениева-Кискобритова, утверждала, что все эти опасения беспочвенны, и её оппонент преувеличивает способность русских сопротивляться кому бы то ни было. Это становилось понятно из заголовка. К сожалению, ознакомиться с доказательной базой Алисы не представлялось возможным, так как кусок газеты с её колонкой и фотографией кто-то использовал в качестве подтирки, и мнение и физиономию Алисы теперь покрывал толстый слой руssкого gomna.
… под мерный бубнеж Лорченкаева, который был хорошим чтецом, но обладал отвратительно монотонным голосом, Иван завернулся во вшивое одеяло, схваченное и унесенное им с поля боя Суздальской и Москвабадской Армий, и постарался заснуть. Но едва он смежил веки, перед ним, как всегда, встали события той ночи...
В сторону фронта Учерьъёсы Сугона и его подопечные — тридцать беженцев к свободе, европейским ценностям и правам гомосексуальных большинств, - шли несколько часов. Сначала они плутали лабиринтами московского метрополитена, и Учерьъесы решил было, что заблудились, как вдалеке забрезжил свет. Значит, карты товарища Волка оказались точными, понял Иван, и в груди его потеплело. Значит, товарищ Волк, он свой, родной, он...
Мысль, что уже скоро он, Учерьесы, окажется в Европейском союзе — точнее, сделает первый шаг в его направлении, - и сможет отведать вкус свободы, уже напомнила рот Ивана теплой, ароматной, вкусной слюной.
Венский кофе, сваренный на песке... круассаны из маленькой булочной, открытой на первом этаже пряничного домика... лакеи и официанты... бой часов на городской ратуше... скоростной экспресс Львив-Париж, который доносит молодого барбершопера из Львивщины в столицы Евросоюза всего за полтора часа... прогулки на Елисейских полях... ужин в ресто, горячие гренки в провансальском салате, брызжущем маслом и уксусом, но не кислым, как в Рашке, а лишь чуть, слегка...
Еда. Свобода. Тепло.
Иван поднажал, не оборачиваясь и не проверяя, бегут ли за ним подпольщики, которых он выводит к свету. Что-то подсказывало Учерьесы, что не отстал никто и шагу прибавили все.
Так, торопясь и сталкиваясь на бегу, они и вылетели на обрыв реки, на котором их встретил беспощадный свет прожектора и, почему-то, лай собак, хотя товарищ Волк говорил, что ждут свои. Но кто знает, может быть
Эту мысль Иван не додумал, потому что именно в этот момент Сугона и всю его группу, так ничего и не увидевших из-за лупящего прямо по глазам прожектора, начали расстреливать в упор из пулеметов.
… придя в себя, Иван застона... - наученный горьким опытом Архцхака, КПП «Соотечественник» и вообще жизнью — подавил стон. Попытался дышать так, чтобы не шевелились ни ноздри, ни грудная клетка. Для этого Сугоне пришлось перейти на режим
● А вот и он, pizденыш этот... всю ячейку нам сгубил, - сказал голос, принадлежавший товарищу Волку.
Учерьъесы быстро представил себе, что все это происходит не с ним, он уже умер, и его сознание отделилось от тела. Так Сугоне удалось не вздрогнуть. Хотя он и получил чувствительный удар сапогом по ребрам.
● Брось, Волк, khui с ним с pidarkom этим, он же дохлый, - сказал голос Шмули, и Учерьъесы вновь постарался не вздрагивать.
● Смотри все ebalо в крови, раскорячился как лягушка, - сказала, теперь уже безо всяких сомнений, Шмуля.
● Пшя крев, што ты возишшса с этим русским быдлом гром и молния святого Кристофора Прежебежеского! - раздался издалека голос Кштышуши.
● Да blea зла не хватает, - сказал Волк. - Такую ячейку погубил.
● Это да, - включился голос Арамчика. - Этих лохов еще года три можно было доить, и на бабло и на дармовой viobbe разводить... Но что поделать, если прогнил член, режь по самый яйца, миру мир, сдохни все азербы blea!
● Верно, - сказал Волк задумчиво. - Свидетелей оставлять нельзя...
● Волк, khulli ты тянешь, - сказала Шмуля. - В полевой лазарет пенициллин привезли, айда растопыримся. А потом на хавчик пробьет, так мне вчера мамка с Тель Авива хумус прислала.
● Че blea серьезно на hui, - сказал Волк, явно страдавший синдромом советского еврея*
● Blea буду, - сказала Шмуля.
● Значит, так и есть! - сказал Арамчик.
Апостолы и пресвятой Волк загоготали. Потом кто-то вновь пнул Ивана по ребрам.
● Да нет, дохлый, - сказала Шмуля.
● Айда хумус жрать, - сказала она.
● Теплый, вкусный, сочный... не то, что эта хавка резиновая ebanaia московская, - сказала она.