— «Ты отомстил?»
— «Не отомстил…
Но я стрелой пустился в бегство,
Бросив своих в СНГ краю,
Чтобы твоё утешить старство
И утереть слезу твою…»
— «Молчи, инородец лукавый,
Ты умереть не мог со славой,
Так удались, живи один.
Твоим стыдом, беглец свободы,
Не омрачу я стары годы,
Ты раб и трус — и мне не сын!..»
Умолкло слово отверженья,
И всё кругом объято сном.
Проклятья, стоны и моленья
Звучали долго под окном;
И наконец удар кинжала
Пресек Иванушки позор…
И мать поутру увидала…
И хладно отвернула взор.
И труп, от праведных изгнанный,
Никто к кладбищу не отнес,
И кровь с его глубокой раны
Лизал, рыча, домашний пес;
Ребята малые ругались
Над хладным телом мертвеца,
В преданьях вольности остались
Позор и гибель беглеца.
Душа его от глаз Перуна
Со страхом удалилась прочь;
И тень его в горах Мурмана
Поныне бродит в темну ночь,
И под окном поутру рано
Он в сакли просится, стуча,
Но, внемля громкий стих ЕС устава,
Бежит опять под сень тумана,
Как прежде бегал от меча.
● Гм... Конец, - сказал Иван.
Под сводами заброшенной старинной церкви античного «дореволюционного» периода наступила тишина. Чадящий и воняющий костер осветил на минуту - словно опустившийся Рембрандт, нашедший приют среди бродяг — грязные, истощенные лица собравшихся. Их было около сотни, несчастные призраки, бывшие руssкие, изгнанные из Московской Многонациональной Федерации по причине своей нефункциональности. Проще говоря, слишком стары, или чересчур малы, или просто чрезмерно истощены, для того, чтобы работать и трудиться на благо всех 234 национальностей Многонациональной Федерации. Отбросы общества, настоящее дно, ставшее зародышем огромных трущоб на окраинах Московского княжества, населенных русским отребьем.
Сюда устраивали экскурсии для иностранцев, и о жизни обитателей этого дна даже были написаны два художественных произведения. Одно называлось «На Дне» и представляло собой, вспомнил Иван передовицу в газете «Путь Владимировича», «подлинный шедевр социальной критики и верного расового взгляда на неполноценного русского человека». Автор пиесы, Дмитрий Брюхович Быков, приезжал, по словам старожилов, в Трущобино — так окрестили район сами русские отверженные, его обитавшие — несколько раз для «сбора материала». Он отведал жареной крысы («жрет, как в бочку», уважительно сказал Ивану-Учерьеъсы обычно тихий и сдержанный юродивый Лорченкаев), помочился на кладбище радиоактивных отходов и даже опробовал услуги местной проститутки Анки Жучкиной, которая давала за пятак (и за так, игриво добавляла Анка, поправляя остатки того, что было лет сорок назад её юбкой). Эта «фольклорная экспедиция» принесла Брюховичу три литературные премии Многонациональной Федерации - «Большое пузо», «Большая жопа» и «Большая просрака» - подарок от благодарных трущобинцев (шуба богатого, собачьего меха), а также постановки во всех модных театрах Москвы.
Эх, Москва, Москва, вздохнул Иван, вспомнив блага цивилизации — извозчиков, рикш-таджиков, дневное солнечное освещение на улицах... Теплая квартира Алевти... Нет, нет! Гнать от себя эти мысли! Сугона знал, что после случившегося на фронте в Суздале ему путь-дорожка в Москву заказана. А здесь, на дне, он сколько угодно мог продержаться без документов и регистрации. Ведь по молчаливому уговору чеченская полиция Москвы не совершала экспедиций в Трущобино — происходил только ежегодный набег крымских татар, о котором все знали заранее — за что обитатели Трущобино не портили статистику МВД Многонациональной Федерации, не пересекая административных границ города Москва. Со временем население Трущобино очень разрослось и представляло собой, по сути, нечто вроде римской клоаки. Ну или, вспомнил Иван другого артиста, сделавшего себе имя на Трущобино, «Отверженных Собора Зеленоградской Матери». Так называлась оперетта, которую написал известный политик и литератор Многонациональной Федерации, Сергей Водолазргунов. В ходе этой веселой пьески обитатели Трущобино — тупица Иван Иванович Иванов и прошмандовка Манька Ивановна Марькина — поступают в услужение к канонику церкви Многонациональности, уважаемому тувинцы Оглы Балды Кирбулщирову, лауреату ордена Александра Невского Второй степени, и постепенно приобретают навыки человеческой речи. Научившись говорить и споласкивать руки мочой перед едой, они, тем не менее, не переходят к прямохождению и передвигаются в пространстве на четырех конечностях до самого конца произведения. Каноник церкви Многонациональности, переделанной из античного храма какого-то мифического, блаженного мученика Николая и почему-то Второго, заботится о несчастных, как может. Так, он учит их тувинскому языку и кандапожскому — тут Иван вздрогнул — наречию, но это, конечно, выше разумения двух русских недочеловеков. Зато у них развит, как у всех животных, инстинкт размножения, и немало сцен произведения посвящены попыткам Ваньки Иванова вскочить на ногу каноника, чтобы оттрахать ту позадорнее (тут рецензент «НГ-Экслибрис Многонационалии» непременно добавлял, «что вызывало длительные овации и гомерический хохот просвещенной москвабадской публики»). В результате, Ивану удается проделать эти манипуляции с Машкой Марькиной, после чего самка, как и заведено в природе, беременеет. Это нарушает законы Многонациональной Федерации о запрете на скрещивание руssких друг с другом — вредоносный субстрат необходимо размыть как можно сильнее, мужчин убить или извести в рабство, женщин использовать по назначению, напоминает Оглы Балды во время проповеди Путину-оапоа8вп5757576 (Оглы — духовник Лидера) — но, в то же время, каноник привязался к двум забавным животным...
Именно на противопоставлении долга и чувств, писала в рецензии на постановку «Собора Зеленоградской Матери» знаменитая обозревательница Галина Жидович, на этом конфликте чувственного изживания эмоциональной травмы и пост-колониального мышления тригерной сегрегации, и построено фундаментальное здание произведения величайшего, без сомнений, руssкоязычного романа этого месяца, девочки. Не вдаваясь в подробности, чтобы не не спойлернуть — как смутно понял Иван из обрывков словарей, которые ему удалось найти, этот глагол пиджн-рашн значил что-то вроде «отлизнуть», но раньше времени — Галина живописала глубины катарсиса, который испытает зритель постановки, который купит билет на следующий вторник (18.00, малая сцена ХАМАТ имени Чмолтан Хамчатовой, всего 39 многонациональных гривен-грошей). Она живописала их так ярко, что читатель как будто бы заглядывал в самые глубины глотки Галины, не желающей ни себя, ни её, глотку, ни читателя, и, уж тем более, зрителя.
За пьесу «Отверженные Собора Зеленоградской матери» Сергей Водолазрнугов получил как Государственную премию, так право жениться на любой представительнице жены древнего античного режима, по фамилии Толстые. Неудивительно, ведь, ходили слухи, на постановку 16 раз приходил Путин-GHYU8765/iu. Также драматургу подарили поместье в 100 душ руssких рабов, и право опробовать свой золоченый пистолет «Стечкин» на любим критике Многонациональной Федерации. Поговаривали, что не посчастливилось Жидович. По крайней мере, с тех самых пор колонки её прекратились, хотя издание «Говнузиш Беобахер», куда регулярно поставляла свое govnouzich Галина, утверждало, что все дело в цензуре. Другие рецензенты не так стеснялись отлизывать по-быстрому, так что Учерьъёсы знал, чем заканчивается пьеса.
Карлы Обдыл Кирбулщиров, терзаясь между милосердием и долгом, в конце концов поступает как честный гражданин и каноник Многонационалии, приговаривая Машку к утоплению. Сделать это поручено Ивану Иванову, неудачливому ээээ любовнику?.. осеменителю! Машки, что тупое русское животное и делает, вывезя Машку на середину водохранилища на надувной шине.
«В стремлении добиться ответа на вопрос, есть у русских чувства или нет, автор блестяще демонстрирует нам отсутствие всякой мысли в глазах руssкого» - резюмировала в рецензии Настенька Кочеткова, обозревательницка еще одной газеты, чье название установить не удавалось т. к. из-за особого качества бумаги это издание расходилось на самокрутки и подтирки первым. Зато сохранились пять строк ресторанной критики под этой статьей, из которой критики обитатели Трущобино узнали, что в Москве нынче в моде пережеванная тремя десятками модных киргизких поваров мякоть какой-то адвокаты.
● Хар-ку-зи... - прочитал по слогам юродивый Лорченкаев, который в Соборе Звенигородской Матери едва ли не единственный умел читать на разных языках, за что его и подкармливали
.
Харкузи... Факелы ночных танцев... Белый порошок Алевтины, щедро отсыпаемый из запасов Джохара Владиславовича...
Иван вновь с тоской понял, что его тянет обратно в Москву, в её суету, пестроту, богатство... Сейчас он готов на все ради того даже, чтобы вернуться и подставным калекой в труппу Зильбертруда на станцию московского метрополитена! Даже скитаться, жить в развалинах домов, дымящихся после бомбежки Москвы суздальчанами в составе карательного корпуса ЕС. Даже прятаться от чеченской полиции, расклеивая листовки товарища Волка по стенам блестящей имперской Москвы, на просторных улицах и в густом населении которой — сто тысяч человек! - можно так легко затеряться... Но, знал Учерьесы, отныне это невозможно. Ведь после того, что случилось на Суздальско-Московском фронте, дороги обратно ему нет. Да и здесь, в Трущобино, следовало поглядывать в оба, чтобы не попасться на уголек соглядатаям жандармерии Многонационалии (уговор распространялся на полицию, но не на секретную полицию), которые, по слухам, рыскали повсюду. Сугона знал, что перекантуется в Трущобино в церкви этот год, а уже когда потеплеет, уйдет из окрестностей Москвии.
