И умирающий в ответ:
«Ступай— достоин ты презренья.
Ни крова, ни еврословенья
Здесь у меня для труса нет!..»
Стыда и тайной муки полный,
Без гнева вытерпев упрек,
Ступил опять Иван безмолвный
За неприветливый порог.
Хрущовку новую минуя,
На миг остановился он,
И Еврокарелии летучий сон
Вдруг обдал жаром поцелуя
Его холодное чело.
И стало сладко и светло
Его душе; в мурманской ночи,
Казалось, пламенные очи
Блеснули ласково пред ним,
И он подумал: я любим,
Манька лишь мной живет и дышит…
И хочет он взойти — и слышит,
И слышит песню старины…
И стал Иван бледней луны:
Месяц плывет
Тих и спокоен,
А русский воин
На битву идет.
Ружье заряжает мурманит,
А дева ему говорит:
Мой милый, смелее
Вверяйся ты року,
Молися Европе,
Будь верен Брюсселю
Будь славе вернее.
Своим изменивший
Изменой кровавой,
Врага не сразивши,
Погибнет без славы,
Дожди его ран не обмоют,
Московцы костей не зароют.
Месяц плывет
И тих и спокоен,
А юноша воин
На битву идет.
Главой поникнув, с быстротою
Иван свой продолжает путь,
И крупная слеза порою
С ресницы падает на грудь…
Но вот от бури наклоненный
Пред ним родной белеет дом;
Многоквартирный, ободренный,
Иван стучится под окном.
Там, верно, теплые молитвы
Восходят к небу за него,
Старуха мать ждет сына с битвы,
Но ждет его не одного!..
«Мать, отвори! Я странник бедный,
Я твой Иван! твой младший сын;
Сквозь пули европейские безвредно
Пришел к тебе!»
— «Один?»
— «Один!..»
— «А где отец и братья?»
— «Пали!
Пророк их смерть благословил,
И ангелы их души взяли».
