Владимир Лорченков – Учеръьёсы Сугона (страница 30)

У Ивана, когда он только ознакомился с Учением, возникли, конечно же, вопросы. Его об этом так и предупреждали:

● Когда вы ознакомитесь с Учением, у вас возникнут вопросы, - сказал звеньевой.

● Первый, почему Путлер-23 а, - сказал он.

После чего, тихим голосом, отвечал борцам-неофитам, сидящим на полу на корточках на ковриках из под йоги — древнего религиозного учения, придуманного Мухаммадом, о котором не известно ничего, кроме имени и ковриков — и прикрыв глаза.

С давних пор территория того, что в античной, недокументированной историографии принято было называть «Россией» стало полем борьбы Добра и Зла. Зло неустанно множило свои козни, причем ассортимент его приемов оказался весьма широк: от низких температур в осенне-зимний период до агрессивной внешней политики. Добро сопротивлялось, как могло. В то же время, будучи олицетворением траннсце... сде... трансов... тран... короче, чего-то совершенно неземного, ни Зло ни Добро не были особо заинтересованы в своем присутствии на Земле. Да, при встрече они вступали в неизбежную схватку, но, скорее, как вода и пламень, которые неизбежно конфликтуют, встретившись, но сами по себе совершенно инде... иде... ифе... индефере... безразличны друг к другу, будучи явлениями совершенно различного физического порядка. Поэтому Добро и Зло предпочли оставить территорию России, делегировав вместо себя заместителей.

Со стороны Зла им стал первый президент Российской Многонациональной Федерации, Влад Путин — он же Пятлер, Путиняк, Путиненко, Сладкий и пр. - который, как и всякий человек, оказался смертен. Поэтому после кончины первого Влада последователи Зла, которых оно неизбежно завербовало, произвели переселение души этого человека-демона в следующее тело. В старину именно этим были вызваны слухи о «двойниках Путина». Каждый следующий за первым Владом переносчик его души, согласно Учению Алекса — становился носителем номера. И если первые тридцать носили номера и буквенные дополнения на кириллице, то следующие — чтобы подчеркнуть возросшее могущества Зла в их душе — уже уважительно именовались по номерам с добавлением латинских букв.

● Да, именно поэтому вы видите на листовке Матвиенко- АФ75-2, - говорил Пастырь.

● Ведь статус этой Pissd-ы в правительства Путина-n670 совершенно не велик, - говорил он.

Следующий вопрос, который возникал у неофита, это:

● Что случилось в тюрьме с Учителем Праведности, Алексом Первым и Последним? - говорил Пастырь, приводя слушателей в восхищение своим умением предвидеть краткосрочное будущее, в котором аудитория задавала ему этот вопрос.

● Если вы обратили внимание, - говорил тихо Пастырь, - то у Алекса нет номеров, кроме первого и последнего...

● Мы следуем за Добром, а оно не множится механически, - объяснял он.

● Поэтому после смерти Учителя мы все стали его перевоплощениями... мы все стали Алексами Навальняками, разделив веру в его Учение, - объяснял Пастырь.

● … к сожалению, жизнь на Земле первого и последнего посланца Добра в Многонациональную Федерацию закончилась трагически, - объяснял учитель, тембр голоса которого явно подходил для того, чтобы баюкать змей и аудиторию, - Алекса мучили в тюрьме Влада Путина-А23 несколько лет. Но борьбе Добра со Злом сопутствовали многочисленные чудеса. Так, с 2020 по 2027 годы Алекс, отказавшийся от приема пищи, не только не умер от голода, но даже и... поправился на 15 килограммов.

● Ну, не чудо ли?! - восклицал Пастырь с умильной улыбкой, и Учерьъёсы чувствовал, как по его щеке и штанине бежит что-то горячее (слеза, предпочитал думать Сугона).

Но на этом чудеса не заканчивались. Так, по многочисленным свидетельствам очевидцев, которые явно не врали, в отличие от официальной историографии Многонациональной Федерации, стены камеры, в которой сидел Алекс Святой... замироточили и начали издавать мягкий, флюи... флюро... флюридосце... короче, свет. Если вы думали, что именно в этом заключалось чудо, то ошибались, поскольку...

● Чудо состояло в том, что свет, исходящий от стен камеры Алекса Навальняка, излечивал людей от золотухи! - восклицал Пастырь, добавляя. - Это Другое, Аллилуйя.

● Воистину Другое, Аллилуйя, - отзывалась обученная уже Паства.

Для тех, кто еще только входил в курс дела, на полу в углу комнаты-молельни лежала стопка брошюр. В них ход лекции-проповеди был расписан поминутно с указанием реплик и времени, когда их надо произносить. Это называлось «отслужить фбк», и занимало в общей сложности около трех часов, что вызывало глухое ворчание у некоторых нетерпеливых городских партизан, пришедших «бороться и делать дело», а «не терять время на бесконечные разговоры». Такие нетерпеливые молодцы и молодицы вызывали у Пастырей легкие, понимающие, отеческие улыбки. Но, увы, ни к чему хорошему самих борцов и борцовок не приводили — то и дело появлялись слухи о том, как того или иного партизано (так обращались друг к другу городское сопротивленцо, чтобы исключить любую гендерную дискриминацию) поймали чеченско-монгольские полицейские. Что с такими людьми происходило, знали все, ведь казни сопротивленцо транслировались на экранах, расставленных по всему московскому метро...

● Терпение, вера в Алекса и труд на благо Алекса сохранят вам жизни и дадут возможность бороться эффективно, - говорили Пастырь.

И Учерьъесы Сугона слушал. Тем более, в квартире, где собиралось много городских сопротивленцо, в перерыве в середине лекции давали кошачий корм и молоко, и потому было тепло и напержено. Уходить оттуда совсем не хотелось. Да Учерьъесы и совершенно некуда было идти. Как и в тот день, когда он, зайдя в квартиру, обнаружил проклятущую проститутку Алевтину скачущей на волосатом кавказском чекисте...

Учерьесы зажмурился и постарался отогнать видение, чтобы не появилась эрекция. Постарался поскорее вернуться в прошлое, но уже чуть-чуть в прошлое в будущем по отношению к прошлому о котором думал только что — паст ин за паст, придумал он новое слово для кандапожско-русского словаря — а именно, на дождливую и холодную москвабадскую улицу, куда Иван выбежал, сломя голову.

Там он бродил несколько часов, до самого наступления комендантского часа, когда пришлось заползти в какую-то нору под обломками разбомбленного налетом суздальской авиации — периодически воздушный шар суздальчан появлялся над Москвой, сбрасывая гранаты и просто металлические гири...

В этой норе Иван провел несколько недель, постепенно погружаясь с самого дна отчаяния на еще более глубокое дно — пробил! подумалось ему — равнодушия и безразличия ко всему, даже к своей судьбе. Прикрытый куском грязной ткани, подобранной в обломках, Иван тихо угасал, глядя на штиблеты и копыта просвещенной москвабадской публики, гуляющей по проспекту в минуты отбоя воздушной опасности, и глаза его постепенно закрывались... В один из таких моментов, конечно, появился и проклятущий Борода. Он сидел за круглым столом овальной формы, который стол накрывала скатерть типа Гжель, без, почему-то, бороды, зато с лихо закрученными длинными усами, от которых благоухало.

● Сандаловое масло, - буркнул самодовольно он, не глядя на Учерьъесы и печатая что-то на стареньком ноут-буке, который даже Ивана поразил своим допотопным видом.

● Ну а khule, за обоих-то за частную школу платить, - буркнул Борода уже огорченно, но все так же не глядя на Ивана.

После чего встал, потянулся и, глядя задумчиво в окно, за которым плясали листья клёна, сказал:

● Чем дольше читаю Валлона, «Историю рабства», тем больше нахожу её написанной написанной, как авантюрный роман. Вообще, чем больше я открываю для себя то, что условно можно назвать не художественной литературой, тем больше убеждаюсь, что английская документалистика это «данные бюро статистики», основанные на разведывательной деятельности, французская же — приключенческий роман. Валлон в своем блестящем романе категорически осуждает рабство, - буквально, бесится, если мне будет позволено такое слово — и, в контексте поднятой темы, ожидаемо упоминает Аристотеля и Платона. Еще и Ксенофонта, но мой любимый грек, человек прямой и военный, в отношении рабства высказывался по делу, как «Домострой» про барашка: когда забить, когда готовить, на что пустить желудок и почки (почки очень советую с гречневой кашей!:), что сделать из шкуры. Аристотель же и Платон о рабстве именно что теоретизировали. Валлон, с присущим французам умением находить удачную фразу, оборот, парадокс, который разрешается говорящим у нас на глазах, бон мо, резюмирует отношение великих к рабству следующим образом. «Платон видит в обществе слепок с природы... Аристотель же видит в природе слепок с общества...». После этого Валлон не может удержаться и добавляет (хотя любой артист объяснит вам, что «добивать» публику после благоприятно произведенного впечатления дело неблагодарное, всё может сорваться; именно поэтому в сказке про дракона герою часто ставят условием «наносить всегда только один удар») еще одну фразу. «... и в этом состоит гениальная ошибка гениального философа». И в этой фразе, сказал бы я, и состоит гениальная ошибка гениального французского исследователя:) Сказано это (Валлоном) ради красного словца, ну и, уже заканчивая фразу про природу и слепки, я знал, что за нею последует. Так я часто знаю, какие события произойдут в фильмах и сериалах, докучая этим супруге (дело тут не в даре предвидения, а во вполне очевидной драматургии текста). Эта фраза все портит хотя бы потому, что, на мой взгляд, Аристотель не был гениальным философом. Теперь давайте подумаем, кто прав — Платон или Аристотель. Само это противостояние немного искусственное само по себе, это классические «папа или мама», «Пушкин или Лермонтов», «Луна или Солнце», но предположим... Казалось бы, прав Платон. Общество, элементарно, моложе природы. Если же подумать, то, с точки зрения самого Платона, наш мир есть не что иное как проекция настоящего мира. Как и то, что мы видим — не что иное, как проекция нас самих (мир это то, что  мы о нём думаем, у предметов даже нет того цвета, который им придаёт строение нашего глаза, отсылая эту картинку в мозг). Таким образом, этот мир — слепок с нас, а раз так, то прав Аристотель. Если, конечно, допустить, что он именно это имел в виду, что не факт: мы говорим о проекции Валлона на Аристотеля (и видим Аристотеля таким, каким его видит Валлон). Что дальше? Аристотель, по мнению Валлона, приветствует рабство, Платон — не приветствует, но и не осуждает. Валлон его категорически осуждает, потому что рабство в его время уже экономически неэффективно, невыгодно. Валлону уже нужны рабочие, которые будут трудиться, как рабы, но при этом ощущать себя «свободными людьми», и нести цепи своего рабства с радостью, никуда не сбегая. Лучший способ сделать это — убедить их в том, что они свободны (примерно так убеждали сельскохозяйственных илотов СССР, колхозников, не забывая, конечно, про плеть). Но это не так интересно, как то, что, если мир это слепок с нас, а мы — слепок с настоящего мира, то... Французская историческая школа достигла своего художественного пика в романах Дрюона (этот человек Академик и академик: Академик литературный и академик-историк) и крупнейшей исследовательницы (злые языки говорят, создательницы) катаризма, архивистки Анны Бренон. Валлон — достойный их предок, и как настоящий писатель, основывает свой исторический анализ на литературных источниках. Что, кстати, вполне обоснованно. Какие-то представления о застольных традициях в Риме мы и правда можем почерпнуть из описания пира Тримальхиона, похоронных обрядах ахейцев — из Гомера, и т. д. Но Валлон не то, чтобы пренебрегает, но куда меньше использует — что понятно с учетом времени, когда он жил — другие источники, например, археологические. В то же время, как писатель, я не могу не восхититься французом и точностью его наблюдений. Так, говоря о фигуре раба в античной литературе, Валлон сразу же вспоминает Мольера. И говорит вполне очевидную для меня вещь: «Разбитные слуги Мольера, все эти Маскарили и Сганарели... имеют мало общего с настоящими слугами эпохи самого Мольера... это, скорее, типы и характеры, почерпнутые великим комедиографом из античности». Наблюдение в «десятку». Это наталкивает меня на мысль о том, что времени действительно нет, а есть одни и те же тексты, которые повторяют, на разные лады, одни и те же боги под разными личинами (например, они рассказывают нам вечные, как Эллада, басни под масками то Марии Французской, то...