Владимир Логинов – Звёзды над Боспором (страница 14)

Олег отметил и такое обстоятельство: почему-то в его время распространилось мнение, подкрепленное учёными выкладками, что древние жили мало. Конечно, если взять усреднённый показатель, то да. Но при этом забывают, что люди в основном, гибли от постоянных боевых действий, инфекционных заболеваний, эпидемий. А если исходить из того, что жили долго? Например, арабский полководец Хабиб Ибн – Маслама, который начав воевать ещё в 654 году, закончил свою военную карьеру в 730 году, в возрасте девяносто шести лет. Уйдя на покой, он прожил еще два года. Несгибаемый и удачливый, он не знал поражений. Или взять хоть его современника и заместителя, полководца Саида Ибн-Амра аль Хараши, который ушёл «на пенсию» в девяносто лет, начав воевать двадцатилетним парнем. Эти полководцы громили и рвали лучшую по тем временам византийскую армию, вытеснив её из Египта, Ливии, Палестины, Сирии и Ливана. Вот только с хазарами арабы ничего поделать не могли. Хазары наголову разгромили и уничтожили арабские армии Сальмана Ибн-Рабиаха аль Балхи, Абд-ар-Рахмана и Джерраха Ибн Абдаллаха аль Хаками вместе с этими прославленными полководцами. Хазарский же предводитель Барджиль прожил девяносто лет.

Всё это Олег, сидя у костра среди этих весёлых русских юношей, знал. Знал он и то, что непобедимую хазарскую армию разгромят русские полки киевских князей и, по сути дела, развалят каганат, сделав Таматарху столицей Тмутараканского удельного княжества на несколько веков, до монгольского нашествия. Конечно, правящий род Ашина совершил гигантскую историческую ошибку, приняв иудейскую религию и утвердив её, как государственную. В народе она не прижилась, и развал каганата был предрешён. Размышляя, Олег подумал, что уж лучше бы хазары приняли мусульманство. Тогда, подкреплённая арабскими полками, хазарская армия вполне могла бы выдержать давление русских с севера и удар неудержимой монгольской конницы с востока. Но всё это только предположения.

А пока наступал первый день Пасхи и слышался колокольный звон, но был он каким-то будничным. Олег, побывав ранее в различных исторических прослойках, знал, что Византия является родоначальницей колокольных звонов, но только на Руси эти звоны были доведены до совершенства, звучали в церковные праздники очень уж торжественно, истово, всепобеждающе, утверждая силу духа, окрыляя верующего человека. Олег пригласил своего нового товарища Гамаюна прогуляться по городу. Выйдя на соборную площадь перед церковью Пресвятой Богородицы, Олег услышал знакомый сто третий псалом, который дружно распевали в храме верующие: «Как многочисленны дела твои, Господи!»

Встретив недоброжелательные взгляды византийских воинов на площади, Олег и Гамаюн трижды перекрестились и поклонились куполам храма. Уходя в сторону гавани, Олег спросил Гамаюна:

– Ты христианин?

Тот долго раздумывал и историк сам ответил:

– Понимаю. Трудно в одночасье забыть веру своих дедов и отцов, и тут же приобщиться к новой вере. Здесь важно понять философию любви человека к человеку и ко всему сущему, проникнуться величием Бога и непогрешимостью его деяний.

– Я так мыслю, хронист, – заговорил после некоторого молчания Гамаюн, – Бог может принять обличье нищего калеки, и ты не можешь пройти мимо, не отдав ему половину своей последней краюхи хлеба. И

Он может быть в облике собаки, которую пинает прохожий. И может быть деревом, которое ты собрался срубить. Но мы просим прощения у деревьев, которые рубим, и у травы, которую косим. Просим прощения и у животины, которую лишаем жизни по необходимости. Такова наша древняя вера. Только вот как полюбить врагов своих? Зла в мире много. Если мы не дадим отпора, скосят нас, как траву. И нас вятичей, и кривичей, и других русов.

Олег поймал себя на мысли, что его новый товарищ сворачивает на стезю язычества, где он, по сути, и пребывает. Чтобы сменить тему разговора, спросил:

– Ты здесь бывал раньше?

– Бывал и здесь, и в Боспоре, и в Херсонесе. Где я только не побывал, Олег, когда по воле богов лишился семьи: родителей, братьев и сестёр своих. Был я ещё мальчишкой, когда дядька Синеок взял меня с собой в далекий путь, в Хинд. Косоглазый Обадия нанял тогда Синеока в личную охрану. Долго мы туда тащились. Через горы, через реки. Пока шли, выучил я тогда и тюркский язык, и по-арабски заговорил, и не только, но и арабскую вязь познал, письмо. Когда туда добрались, насмотрелся я там чудес всяких. Жара там несусветная. Народ чёрный, веселый. Ходят голышом. Владеют большими добрыми зверями с носом до земли и с клыками, как у старого вепря, только больше. Силы эти звери неимоверной. Бревна таскают своими носами. Храмы в Хинде высокие. На стенах храмов много вырезанных из камня фигур людей. Одни имеют шесть рук, а другие с головами этих носатых зверей. А ещё много на этих стенах красивых девок и занимаются эти каменные бабы с такими же голыми мужиками непотребным делом. Дядька мне ещё всё очи закрывал ладонью, да я всё равно разглядел.

Олег рассмеялся:

– Да это их боги: Рама, Шива, Ганеша. Культ любви у них.

– Во, во! Шива! А ещё там много зверьков, похожих на маленьких людей. Лезут везде, воруют. Могут и на голову залезть. Людей в Хинде полно всяких. Попадаются и такие, что прямо как головёшки чёрные. Вернулись мы с дядькой Синеоком домой только через год, а семьи моей в живых никого не осталось. Вот тогда дядька Урс и забрал меня в свою семью. Да только дома я уже усидеть не смог. Тянуло меня в дальние страны. Ходил с охраной караванов. Лес возили хазарам, и сюда, в Таматарху. Выучился и по-гречески, и грамоте ихней. Толмачом сделался и в сечах бывал, а один грек обучил меня ближнему бою без оружия.

Гамаюн, не торопясь, рассказывал о своих странствиях, а Олег, слушая, разглядывал город, по которому они шли, спускаясь к гавани. Христиане – в этот первый день Пасхи, находились в храмах, которых в Таматархе было несколько. В городе жило немало людей других вероисповеданий, которым этот великий христианский праздник был, по сути дела, не интересен. Они спешили по своим делам. В основном на работу в многочисленные гончарные мастерские, на скотобойни и маслодавильни, в порт, на разгрузку товаров. Разные встречались люди – это были, в основном, греки и хазары, но были и аланы, и арабы, и славяне, и даже те же касоги. Всем находилось дело в приморском торговом городе.

По улице, мощённой кусками пифосов, каким-то строительным мусором, костями животных, булыжником вперемешку с песком, катили, производя сухой треск и грохот, телеги и повозки, колёса которых окованные железными ободьями уплотнили это своеобразное уличное покрытие до твёрдости горных дорог. Дома, чаще двухэтажные, были собраны из пластинчатого базальта, среди которого попадались куски обработанных блоков ещё античного происхождения. Да и не удивительно. Ведь Таматарха была отстроена «на костях» Гермонассы, греческого города-поселения после чудовищного разгрома Боспорского царства гуннами. Как правило, первый этаж – это хозяйственный блок, где горожане хранили бытовой инвентарь, продукты и всякую мелочь. Второй этаж – это спальни, где хранилась дорогая одежда и всё самое ценное в доме.

Сам дом и, расположенные рядом, хозяйственные постройки были накрыты крышей из черепицы, а некоторые из камыша. За домом обязательно располагался сад, а дворик оплетала виноградная лоза, которая летом, в жару, ещё служила и защитой от жарких солнечных лучей, создавая тень. Олег заметил, что среди таких, традиционно греческих домов, часто попадались и одноэтажные постройки из саманного кирпича, явно принадлежащих хазарам. Кстати, многие из них были круглыми в плане, напоминающими юрты кочевника. А всё потому, что бывшие степняки, являясь язычниками, не любили строить квадратных домов, боясь углов, в которых, как они считали, таится нечистая сила. По этой причине терпеть не могли кроватей и спали на глинобитных полах, подстелив кошму из овечьей шерсти. Естественно, верблюжья считалась лучше.

Все эти подробности из быта горожан рассказывал Олегу, по пути в гавань, Гамаюн. И ещё историк обратил внимание на то, что оконные проемы вторых этажей были узкими и задрапированы легкими тканями.

В такие окна вооруженный воин пролезть не мог, разве что с тощей фигурой вор. Некоторые окна занавешивались камышовыми циновками, а иные ничем, зияя чёрными прогалами. Первые этажи не имели окон, за исключением ювелирных и обувных лавок. А ещё попадались заведения чеканщиков посуды, молоточки которых уже вовсю стучали, несмотря на праздник.

Произведения их, из меди и серебра, красовались в окнах, которые на ночь запирались тяжёлыми дубовыми ставнями. Воры, а они уже плодились в те древние времена, и как раз в городах. Уж если обезьяны постоянно норовили что-либо украсть, то человек мало, чем отличался от них. Правда, глубоко верующий христианин такого жлобства себе не позволял, а вот если какой-нибудь нехристь, то ведь и мог. Правда и то, что хозяин, поймав вора на месте преступления, не вёл его к городскому протонатарию (прокурору), а сразу мог продать шкодника на галеры. Нужда в галерных рабах была постоянной. Надо отметить, что и городской протонатарий не отличался гуманностью. Если были свидетели события, то приговор однозначен – на галеры, в редких случаях – на скотобойни. Работа там была ужасающей. Мало у кого имелось шансов долго прожить. Разница только в том, что на скотобойне можно было хоть что-то поесть, а на галерах, прикованным к вёслам рабам давали один раз в сутки кусок сырой тухлой рыбы и чашку такой же воды. Отходы человеческого пищеварения смывались надсмотрщиками морской водой за борт, из кожаных вёдер, через отверстия в бортах.