Владимир Логинов – Звёзды над Боспором (страница 15)

Таким весьма жестоким образом общество сдерживало бытовую преступность. Надо сказать, что и воры обходили стороной те города, где власть свирепствовала. Ну да ведь, если от вшей не избавляться, так они заедят человека, а воров горожане справедливо считали человеческим браком. Правда, были воры вынужденные – это дети, которые лишились по разным причинам родителей. Таких обычно прибирали общины верующих, но бывало, что некоторые, не очень-то сердобольные горожане, продавали таких детей в солдатские школы Византии.

Правителем в большом округе Таматархи и Боспора был наместник кагана, тудун Папаций. И уж с ворами-то он не церемонился, наплевав на византийский Димосий – канон, который хоть чуточку ограничивал власть протевонов и протонатариев в городах империи. По давнему договору между Византией и Каганатом управление в городах и черноморских портах было совместным. Кроме хазарского тудуна был и протевон, глава греческой общины. Но хазарские наместники, тудуны, византийских законов не признавали и своё, хазарское население города и округа держали «в ежовых рукавицах». Доходы от пошлин с торговых караванов и портовых сборов греческие и хазарские власти делили пополам. Каждая из властных ветвей имела свою администрацию в виде хартуляриев, коммерциариев, нотариев и прочих весьма прожорливых чиновников.

В порту стоял невообразимый гвалт от скопища людей и животных. Вдоль берега расположились густые ряды кораблей. Полуголые рабы таскали с них мешки с зерном, солью и другими товарами, укладывая их на телеги, или носили в складские помещения. Купцы угадывались по тяжёлым одеждам. Нагруженные повозки, одна за другой, уходили в город. Их места занимали другие. Неподалеку, окруженные конными арабами, ожидали своей очереди на погрузку пленные касоги. Среди торговых галер выделялись более крупными размерами триэры, с единственной мачтой и парусом. Поотдаль от основных пирсов разгружались сразу два корабля: один с известковым камнем, а другой с дровами.

Олег, взирая на этот людской муравейник, вдруг, чуть ли не согнулся от мысли, что вся эта картина, эти, снующие туда-сюда люди, необычные гребные корабли, даже море – всё это, с точки зрения его, человека конца ХХI века, где-то там, далеко, в прошлом. Все эти люди давно умерли и кости их, пожалуй, истлели. Корабли давно сгнили. Может быть, вся эта суета вокруг – плод его воображения, сон. Олег провел ладонями по голове, как бы стряхивая наваждение. Да нет, никуда ничего не исчезло. Вот и Гамаюн стоит рядом и что-то рассказывает по-гречески, на древнем ещё диалекте. Ведь наступил семьсот первый год от рождества Христова, и историк Олег Медведев находится на Таманском полуострове, на территории бывшего Боспорского царства и через пролив видна Керчь, называемая в данный момент Боспором, а ещё ранее – Пантикопеем. А теперь вся эта территория, включая степной Крым и Причерноморье, которое эти люди называют Ателькузу, находится под хазарским протекторатом.

– Очнись, Олегша! – прозвучал голос Гамаюна. – Что задумался? Я говорю тебе про эту древнюю дорогу, на которой стоим. Она тянется из порта Таматархи вдоль побережья туда на юг, в Закавкзье, мимо греческой крепости Фасис и ещё дальше, в Курдистан. Вся земля здесь пропитана кровью на три, а может и больше, сажени. Когда триста лет назад в эти края пришли гунны, они ж камня на камне не оставили. Все разграбили, сожгли, людей перебили. Погибла и эта Гермонасса, и Боспор. А пришли они с востока из-за Итиля (Волги). Одна ветвь гуннов пошла на запад, через Ателькузу, на Паннонию. Разбили готов, напали на германские племена алеманов, ютунгов, саксов и франков, а потом повернули на Рим. Разграбили и его. А вот другая ветвь гуннов вторглась в Подонье, разгромила алан, уничтожила все приморские города греков, и, вот по этой дороге двинулась на Закавказье, Курдистан и Сирию. Здешние города несколько лет зарастали травой. Потом здесь опять появились неугомонные греки. Так, рыбу ловили. Рыбы тут пропасть. Торговли не было. Через некоторое время пришли булгары, и стала оживать торговля. Вот булгарские племена и заняли приазовские степи и Таманский полуостров. Позже булгары освободились из-под власти тюрков, а их вождь и правитель хан Кубрат уже в 635 году создал Великую Булгарию и столицей государства сделал Фанагорию. Император Византии Ираклий пожаловал Кубрату почетный титул патриция. Подкрепил дружбу богатыми дарами. От такого союзника отказываться уж никак было нельзя. Только вот куда подевались гунны, никак не пойму?

– А я тебе подскажу куда, – отозвался Олег. – Ведь хазары, дорогой мой Гамаюн, – это и есть гунны. Вернее их потомки. А вот скажи мне: откуда ты узнал об этом отрезке истории, Медведь?

Гамаюн, шагая рядом с Олегом по древней дороге, поглядел вдаль, потом на историка и сообщил обыденно, без похвальбы:

– Так я же читал труды Прокопия Кессарийского, патриарха Никифора, армянского епископа Себеоса, Агафия, Захария Ритора, армянского историка Моисея Хоренского, а главное, мой друг, трактаты Аммиана Марцеллина, византийского историка, который и жил-то во времена нашествия гуннов и готов на Римскую империю.

Олег был удивлен:

– Да, ты, я смотрю, человек-то учёный. Для славянина, который ходит у себя в дремучих лесах, там, далеко на севере, как-то не вяжется такая осведомленность в делах истории.

– А чему тут удивляться, хронист? Я ведь уже рассказывал, что с детства, как отрезанный от ковриги хлеба ломоть, мотаюсь по свету. Языки познал, грамоте научился, читать приобык, со многими учёными людьми встречу имел.

Дорога, по которой они шли, всё дальше удалялась от порта, и представляла собой избитую колесами колею с односторонним движением, кое-где уже затянутую вездесушим осотом, одуванчиками и подорожником. По правую руку от них шумел морской прибой, да тягучими стонущими голосами перекликались чайки. В чистом утреннем небе, высоко кружили два стервятника, выискивая себе пропитание. Дорогу преградил древний шлагбаум. Толстый, в обхват, дуб лежал на вкопанных козлах. Поднять такую преграду могли только человек десять здоровенных мужиков. От этого шлагбаума, заходя в море, шёл частокол, высотой в два метра, напоминающий противотанковые ежи. Такой же ряд ежей тянулся и с левой стороны, уходя куда-то далеко в степь. Брёвна этих ежей, толщиной с солидного человека, были вкопаны с наклоном друг к другу и в сторону степи. Заостренные, они были специально обожжены. Олег предположил, что даже современный сорокотонный танк не смог бы, пожалуй, с ходу пробить такую мощную преграду.

– Это от кого же такая защита, Гамаюн?

– Да мало ли от кого! Тут видишь, какое дело. Хазары по степи далеко продвинулись в земли поляниц и вятичей. Стали восстанавливать по Дону, Хопру и Медведице заброшенные скифские городища. Нас, вятичей, стали беспокоить, дань требовать. Ну, мы, чтобы не изнурять себя постоянными военными стычками, согласились платить им дань лесом. Уж этого-то добра у нас немеряно. Строили-то хазары всё из камня, да из глины. Ну, а без леса никакое строительство не обходится. Заготовляли мы им сосну, листвянку, дуб. Варили для их скрипучих телег мазь из дёгтя. Для нас такая дань – плёвое дело. Сначала хазары сами возили заготовленные брёвна для своих городищ, а потом и мы начали возить. У нас-то был свой интерес. Хоть дорога и дальняя, да везли мы дерево аж до самой Таматархи и Фанагории. Грабить по пути нас бы никто не посмел, себе дороже, хазары накажут. Приморские города отстраивались, потому нуждались в лесе. Своего-то леса у них, как видишь, кот наплакал. Крепостных стен тоже нет, да и не было. Вот наши старейшины и предложили протевону Таматархи, и хазарскому тудуну, протянуть засечную линию от моря до озера – это полтора фарсанга (9 км). Поставили им для примера два треножника. Каждое бревно из дуба, толщиной в обхват и длиной в три человеческих роста, половина вкапывается в землю. Такую линию никакая конница сходу не

возьмёт, и не горит она.

– Неплохо придумано! – заметил Олег.

– Ну, вот! – продолжил свой рассказ Гамаюн. – Тутошним городским властям шибко захотелось такую ограду заиметь. Они и наняли нас. По уговору, дуб мы должны были поставлять как данники, а вот строить – это уж за плату. Ну и, само собой, прокорм от города. Дали нам рабов копать ямы, таскать брёвна. Тут, видишь, хитрость одна есть: три бревна в верхней трети соединяются в замок без единого гвоздя. Мы им показали. Да куда там! Бестолочи! Короче, лет этак за пять, мы им эту перегорожу сладили. К тому же, на базары ихние наши торговцы привозили соболя, бобра, лису. Продавали с большой выгодой. Домой везли дорогие подарки. Жёнки наши, девки – все в шелках, в доброй обуви, в перстнях и дорогих уборах. Любо-дорого посмотреть. Вот и соблазнили буртасов с Итиля, мол, забогатели вятичи, соседи их лесные. Через лес пробрались они, как тати, ночью напали. Мужики наши, как назло, в отъезде были. Одни на строительстве в Таматархе, другие – в караване с лесом. Воинов в городище мало оставалось. Я, мальчишка, с дядькой Синеоком в Хинде обретался. Вот тогда погибли и мои родители, и сёстры, и братья меньшие. Хазары, правда, отомстили буртасам: пожгли их сёла, кой-какой народ в полон забрали. В устье Бузана \Дона\ большой рынок работорговли – вот там и продали обидчиков наших. Да мне-то от этого не легче – родню не воротишь. Вот тогда я и пошёл скитаться по белу свету. Не один, конечно. Одного-то вмиг в рабство загребут. Родное пепелище восстанавливать не похотел потому, как тяжко мне было. Душа болела, сердцем маялся. Ладанку вот с пеплом родным на груди ношу.