Владимир Логинов – Земля – Кассилия (страница 10)

Браун задумчиво посмотрел куда-то в пустоту, унесясь мыслями в далёкие глубины прошедшего времени, и продолжил свой рассказ, не глядя на Виктора.

–– В одной из экспедиций на Алтае, а было это в 1942 году, в конце лета, со мной произошёл вот этот самый случай, который изменил мою жизнь. Нам тогда была поставлена задача: найти марганцевые и цинковые месторождения на территории Горно-Алтайского края. Кое-какие рудные тела мы обнаружили и дошли почти до стыка границ Монголии, Китая и СССР. Места там глухие, можно сказать нехоженые: горы, ущелья, урманы, тайга, сам чёрт ногу сломит. Ландшафт вокруг складчатый, природа первобытная, ну совершенно дичайшая. Такие буреломы и завалы из деревьев вперемежку с базальтовыми валунами, что диву даёшься, как медведи-то с лосями здесь ходят.

–– Проводник наш, старик из местных ойротов, все приговаривал: «Ой, начальника! Иди дальше шибко опасно! Чёрта много! Погибай зря! Ты молодой ещё, глупый! Совсем дурак!». Имя его, как сейчас помню, Ногон Шумаров. Я ему и говорю: «Чего ты меня, Ногон, каким-то чёртом пугаешь? Война ведь, люди на пулемёты во весь рост идут, в танках, в самолётах горят, аль не слышал, а я буду какого-то чёрта бояться!?»

А он мне:

–– Как не слыхать, начальника!? Моя знает, что война! Только германец зря на Россия пошёл! Его зря погибать. Страна наша бескрайний, подавится. Ты видел, начальника, как Огды, бог неба, сердиться, молния на лес напускай, тайга гореть? Огонь сколько-то тайга сожрёт, да и сдохнет. Тайга-хан огонь победить! Потому огонь не хозяин! Тайга-хан хозяин!

–– Дело, как я уже говорил, было, летом. Шли мы вдоль горного ручья, который впадал в речку Аргут, – это правый приток Катуни. Всю неделю дождь моросил. Люди и лошади с поклажей устали донельзя, а тут, как специально, тучи рассеялись, занудный дождик прекратился, солнышко выглянуло. Я дал команду сделать привал. Разожгли костёр, обсохли, обогрелись, заварили чай, кашу с мясными консервами. Обычная еда в любой экспедиции. Кстати, Витя, мясные консервы в то время были отличными. Не то, что сейчас – одна болонь, да вода с жирком. Ну, люди повеселели и, несмотря на комарьё, увалились спать. А всё ж утро застало нас разбитыми, не отдохнувшими. Сказывалось многодневное шатание по горам и урочищам. Я решил дать людям отдых дня на два. Все равно надо было поворачивать обратно. До границы оставалось километров пятнадцать, от силы – двадцать. Проводник, на решение поворачивать обратно, заулыбался, приговаривая: «Ой, молодец, начальника! Дальше ходи совсем худо». А меня это только раззадорило. Занялись приготовлением завтрака, уточнением топографических карт и разборкой образцов. Кто-то из ребят оленя подстрелил, и проводник Ногон «чекберме», алтайское мясное блюдо приготовил, благо, что морковка с луком и чесноком нашлись у кого-то в рюкзаке. Ну, а вокруг черемши, дикого лука, полно. Саранки накопали, а корень у неё что картошка, почти не отличишь по вкусу…

–– Рядом с нашей стоянкой располагалась скала метров в тридцать высотой. Я, не без труда, влез на неё. Утро занималось чудное. Солнышко вставало из тумана, накрывавшего тайгу волнами какого-то фантастического океана. Далеко, на севере высовывалась белесая вершина Белухи. Безветрие и тишина окружали меня, только слабый шум лагеря доносился снизу. Красота дикой природы завораживала, будто нет, да и не было никого на свете. Движение вьючного каравана сквозь тайгу, поход через неисследованные области, «белые пятна» географических карт…

–– Казалось бы, что может быть романтичнее покорения неизвестных пространств! На самом же деле только тщательная организация и твёрдая дисциплина могут обеспечить успех подобного предприятия. А это значит, что обычно не случается ничего непредвиденного: день за днём тянется и тянется какая-то изнуряющая, размеренная, прямо скажу, Витя, однообразно тяжелая работа, рассчитанная далеко вперёд по часам. Один день отличается от другого чаще всего числом преодолённых препятствий и количеством пройденных километров. Это сейчас, Витя, в экспедициях участвуют гусеничные вездеходы, вертолёты, мобильные телефоны, одним словом – техника, а тогда кроме лошадей только свои ноги. Сам понимаешь, в тяжёлом походе душа спит, впечатления новых мест скользят мимо, едва задевая чувства, и механически отмечаются памятью. Это уже потом, – после окончания похода, в памяти всплывает вереница воспринятых впечатлений. Пережитая близость с природой, обогащая исследователя, путешественника, заставляет его быстро забыть все невзгоды и снова манит, зовёт к себе…

–– Ну, так вот, – продолжил, помолчав, Браун, – заворожённый красотами горного края, я стоял на вершине скалы довольно долго. День обещал быть жарким. Поднявшееся солнце уже поливало тяжёлым, густым зноем мягкую, мшистую поверхность камней и валунов. Его свет казался мутным от влажных испарений перегнившего мха. Резкий запах таёжных трав походил на запах перебродившего пряного вина, который обнимал побуревшую хвою лиственниц, горестно опущенные ветки берёз и рябин. Я спустился вниз и спросил проводника, далеко ли до границы. Тот погладил седую бородку, поправил малахай и ответил:

–– Не знаю, наша тут не ходи! Я думай, его шибко далеко нету.

Люди занимались простыми хозяйственными делами: кто варил обед, кто разбирал тюки с поклажей, а большинство стирало в ручье пропотевшую одежду, используя единственный на всех кусок хозяйственного мыла. Чистое белье развешивали на солнцепеке, натянув верёвки от тюков.

После обеда я опять подсел к старику и пообещал ему выдать на базе ещё мешок муки и ящик консервов, если он проводит меня к границе, пока люди отдыхают. Время было тяжёлое, военное, и лишние продукты, а особенно мука, для семьи алтайца означали в каком-то смысле сытно прожить всю предстоящую зиму без особых хлопот. Старик долго думал и, неожиданно согласился:

–– Хитрый ты, начальника! Смелый! Моя тебя уважай. Только сдохнешь ты. Оттуда ещё никто не вертался. Моя сдохнет, – не жалко, а ты молодой. Голова твой совсем глупый. Дурак – дураком! Однако пойдём! Топор бери! Карабин бери! Медведя там много, рыся, волка. У всех зверь детя ещё малый. Напасть могут. Однако чёрта там больше!

Кроме перечисленного, взял я с собой большой фонарь с мотоциклетным аккумулятором, так – на всякий случай. Вот он-то, поначалу, больше всего, и пригодился. Я сообщил своему помощнику, геофизику Петру Приходько, что если через сутки не вернусь, чтоб снимались и возвращались на базу с результатами экспедиции. А чтобы его в случае чего не терзали органы дознания, написал записку с приказом о возврате отряда такого-то числа.

В полдень я с проводником углубился в тайгу строго на юг. Хорошо, что ручей, с чистой холодной водой, шёл в этом же направлении, был мелким, а дно его устилала крупная галька. Мы так и двигались по его руслу. И всё равно приходилось преодолевать всевозможные препятствия в виде поваленных деревьев, сбитых в кучу коряг, а то и огромных валунов, вокруг которых журчала вода. Несмотря на солнечный день, здесь было сумрачно, и кроме комарья других насекомых не замечалось, да и птичьих голосов не слышалось. Медленно продвигаясь вперёд, я и не заметил, как прошло несколько часов. Неумолимо наступал вечер. Верхушки елей окрасились в охряно-оранжевый цвет, а внизу сгущался сумрак, хотя было ещё светло. Всё-таки какое-то насекомое ужалило меня в шею. Я, было, начал чесать это место, но проводник предупреждающе воскликнул:

–– Ой, не сарапай, начальника! Худо будет! Моя знай лес, тайга, трава, а твоя – камень!

С этими словами он сорвал какой-то длинный жёсткий лист, помял его и, сняв с ближайшей ели каплю смолы, прилепил его на место укуса. Боль и зуд утихли. Пройдя ещё с километр по извилистому руслу ручья, мы наткнулись на заросли дикой малины, росшей вдоль берегов. Кое-где кусты были помяты. Невдалеке послышался короткий рык зверя. Я снял с плеча карабин, но старик предостерегающе поднял руку и тихо сказал:

–– Стреляй не надо, начальника. Черта полошить зря. Борони Бог. Айда та сторона.

Обошли малинник стороной и, перевалив гряду камней, снова вышли к ручью. За очередным поворотом, продравшись через ольшаник и заросли черёмухи, мы увидели огромную сухую лиственницу. На её вершине сидел большой чёрный ворон и изредка скрипуче, глухо каркал.

–– Вот, начальника! Этот листвянка, старики говорить, примета верный будет. А ворон тучи, дождя кликать. Хорошо! Луна севодня ночь нету. Старики говорить, что луна бояться надо. От эта сухой листвянка вороти на заход солнца. Там большой котловина среди урман, каменна шишка, есть. Внутри – смерть. Иди, будешь?

Я молча пошёл на запад. Старик – за мной. Действительно, через несколько сотен метров почти по сплошному бурелому, да ещё всё время на подъём, мы вышли, наконец, на гребень увала, – внизу простиралась обширная долина, густо поросшая каким-то, прямо-таки гигантским лесом.

Итак, мы поднялись на перевал, и перед нами открылась захватывающая панорама: суровая привлекательность массивных гольцов, поднимающих свои скалистые, беловатые спины над мохнатой тайгой, а горы, толпящиеся под гольцами, как морские волны, вознаграждали меня за тяжёлый переход по болотистой долине ручья, оставленной позади. Я, знаешь ли, Витя, люблю северную природу с её молчаливой хмуростью, однообразием, казалось бы, небогатыми красками, люблю, должно быть, за первобытное одиночество и дикость, свойственные ей, и ни за что не променяю на картинную яркость юга, назойливо лезущую вам в душу. Мне ближе серые скалы, могучие лиственницы и хмурые глубины сырых еловых лесов…