Владимир Логинов – Господин Великий Новгород (страница 5)

Солнце уже скрылось за синей полоской горизонта на недружественном западе, но оставило роскошную красную зарю на позеленевшем небе, что предвещало ветреную погоду на утро, но тёплый и ясный день. Переводчик Юхан повёз своих подопечных в гостевой дом, а у Степана в Новгороде был ещё один дом, поменьше, чем в Ладоге, но вместительный, с подворьем и огородом.

Следила за этим домом двоюродная сестра Степана, тётка Дора. Женщина степенная и хозяйственная, она держала на подворье двух коров, гурт овец и в лето не менее четырёх подсвинков, не считая кур и гусей, а огород у неё был засажен капустой. Жила тётка Дора торговлей на городском рынке: продавала квашенную капусту, сало, свинину, яйца куриные, творог, масло коровье, из овечьей шерсти она предлагала покупателям вязанные носки и варежки. На сено для коров и разный фураж для скотины, да на дрова в зиму, брат Степан давал Доре деньги, или сам закупал, когда случался наездом в Новгороде.

У тётки Доры была дочь, долговязая Елизавета, она и помогала матери по хозяйству. В кого уродилась девка соседям было непонятно, но женихи прозвали девушку оглоблей за рост чуть ли не в косую сажень, брезговали такой невестой, угловатой, плоскогрудой и замуж не брали, хотя на лицо, так девушка была красавицей с косой из светлых волос. Из городских невест Елизавета числилась перестарком, двадцать лет – это уж перебор, а потому дочь тётки Доры давно уж махнула рукой на своё замужество, смирилась и всю заботу и нерастраченное чувство перенесла на дворовую животину, на собаку, на домашний быт, а ещё на песни. Пела девушка красиво, проникновенно, но песни её часто были не очень-то весёлые.

Степан с Микко и сыном на подворье тётки Доры приехали поздновато. Степан и Микко сразу прошли в дом, а Пётр, распряг коней, напоил их из дворовой колоды, завёл усталых лошадок в конюшню, засыпал в кормушки овса, после чего тоже прошёл в дом. Пока не совсем стемнело, Дора с дочерью поторопились накормить гостей ужином: кашей и рыбным пирогом, творожными ватрушками с чаем. Пётр, попивая чай, всё посматривал на хлопотливую Елизавету. Глаза у девушки на странно детском лице были очень уж красивые: большие, выразительные, серые с загадочными полутенями, они завораживали, но вот рост, видно, останавливал потенциальных женихов, потому как они в большинстве своём были вровень с невестой а то и на полголовы ниже, а кому ж охота быть ниже жены. Степан, жалостливо поглядывая на племянницу, и, зная о её проблеме с замужеством, грубовато успокоил:

–– Ничего, Лизавета, найдётся и на твою шею какой-нибудь дурак.

–– Тхы, – вздёрнула головой племянница, убирая со стола пустую посуду, – зачем мне дурак-то, дядя Степан?

–– Ну, как же? – густым басом заговорил Степан. – Знамо дело: дурак женится – умному дорогу кажет.

–– Дурак-то, дядя Степан, – заметила племянница, – всё наше хозяйство промотает, на дым пустит.

–– Я его сам на дым пущу, девонька! – пригрозил, ядовито усмехнувшись, Степан. – А потом, Лизавета, ты не кручинься, не горюнься, я за тобой такое приданое дам, что к тебе не дурак, а рассудительный, умный мужик явится и не посмотрит, что ты дылда. Видать ты в деда Ивана пошла, он ведь тоже долговязый был, руки длинные, а с мечом тако ещё длинней, не зря же его князь Александр Ярославич в бою в первый ряд ставил. Он ведь как таран был, от него, долгорукого, да с мечом противник с воем, говорят, разбегался. А потом, Лизавета на рожу-то ты ведь красивенькая, баская. Да вот погоди, завтрева на сходе боярском, я этак, вскользь, специально пущу слух, что даю за племянницей дом на реке Мсте, да землицы к нему двести десятин, да коней, да коров, да овец со свиньями. Сейчас там у меня арендаторы вкалывают, догляд добрый, хозяйский нужон, а у меня на всё времени не хватает. И-и… Вот клянусь тебе Крестом Святым, что через неделю от сватов у вас тут отбою не будет.

–– Я уж старая, дядя Степан, – зарделась девушка, даже в сумерках стало видно, – кому я нужна.

–– Ничего, вот умному, да хозяйственному и понадобишься, – заключил Степан. – Дураков нам в роду не надобно.

–– Я по любви хочу, – вырвалось у девушки.

–– Э-э-э, милая моя, – рассудил Степан, – без моей помощи так в девках и сгинешь, а я же чую – семью свою хочешь, о семье мечтаешь.

–– Да я уж к своему незамужнему положению притерпелась, дядя Степан, – печально улыбнулась Елизавета.

–– Надо было мне раньше судьбу твою устроить, – проворчал Степан. – Всё дела, да дела, разъезды торговые, всё богатства наживаем а о душе, о родне и подумать некогда. А любовь, Лизавета, дело наживное, коли, мужик придёт добрый, да хозяйственный, тако и полюбишь. Известно ведь, вы бабы вечно на красивеньких, да наглых дураков падки, а потом слёзы проливаете. Дурак он ведь наперёд не думает, ответственности мужеской у него отродясь не бывает, а вы же на рожу его наглую западаете, на ухажи его притворные. Так-то милая. Всё, решено, будет у тебя муж добрый – это я тебе говорю, Степан Колода. Тако что шей, да украшай рубаху жениху, да не какую-нибудь, а из шёлка китайского, красного.

Степан взглянул на молчащих Микко и Петра, подмигнул им и тут же распорядился:

–– Петра! Иди-ка на двор, да принеси там из брички свёрток в рогожке.

Парень мигом сносился на двор и принёс свёрток. Степан развернул рогожку, там оказалась штука голубого шёлка с диковинными цветами по полю аршин на двадцать и две шкурки норки.

–– Вот, Лизавета, сходишь завтра в Торговую сторону, на Готский двор к греку Никосу Леонидису, там у него мастерская возле собора Святого Олафа, небось, ведаешь?

–– Ведаю, дядя, – коротко ответила племянница.

–– Скажешь ему, что от меня, ну и закажешь у него себе платье новое с меховой оторочкой, да, чтоб красно сладил. Леонидис меня хорошо знает – вот и разнесёт по всему городу, что, мол, племянница Степана Колоды платья дорогие заказывает, женихи-то в городе сразу уши свои навострят. Вот тебе деньга.

С этими словами Степан вынул из кошеля серебряную, шведскую крону и положил на стол.

–– Тут тебе, девонька, хватит и на платье, и на ленты, и на нитки, и на всё прочее, и Леонидис доволен будет. За такую деньгу он уже через день другой тебе платье сладит.

–– Спаси тя Христос, дядя Степан! – смутилась девушка и низко склонилась перед родственником.

–– Та-ак, Степан, – вставила слово тётка Дора, до того молча слушавшая обнадёживающие речи брата, – а яко ж я? Племянницу замуж отдашь, а я как тут одна с хозяйством твоим?

Степан на сестру взглянул и быстро нашёл выход:

–– Не тужи раньше времени, Дора, – весело усмехнулся он. – Я тебе младшенькую свою, Ксюшу, привезу – вот и приучай её по дому хозяйствовать.

Все девушки любят наряды, обрадовалась и Елизавета, но, главное, в душе её зажглись какие-то тайные надежды, какие-то смутные ожидания. Оптимистичный и богатый дядя энергично взялся осуществить её мечты и ведь добьётся своего, Елизавета хорошо знала жёсткий характер своего родственника.

Утром вся родня вместе с гостем Микко сходили к заутрене в ближайшую церковь Богоявления, после чего Микко со своей телегой отправился закупать наконечники для стрел, а это несколько сотен, а ещё нужна льняная ткань на рубахи карельским охотникам, кожаные мокроступы, бухта тонкой верёвки на полсотни саженей и бухта скотских жил, специально выделанных для силков на мелкого зверя в лесу.

–– Пойдёшь с Михаилом, Петра! – распорядился Степан. – поможешь ему с закупками. Ну, а я пошёл на сход «Золотых поясов» в городскую управу.

*****

Город Великий Новгород уже в первой половине четырнадцатого века занимал в плане четыреста гектаров земель и делился на две неравные половины рекой Волхов. Одна сторона называлась Софийской и там действительно располагался огромный собор Святой Софии, видный издалека и отовсюду, была вечевая площадь, детинец с резиденциями наёмного князя и избранного посадника, казармами дружинников, конюшнями, кузнями и другими необходимыми службами. На этой же стороне была и большая съезжая изба для заседаний городского совета. Кроме храма Святой Софии на этой, да и на другой стороне высилось не менее десятка церквей поменьше, стояли двухэтажные терема богатых новгородских торговцев и бояр, дома простых горожан, ремесленников, семей дружинников. На Софийской стороне было три основных конца: Загородский, Неревский и Людин, а на Торговой стороне располагалось ещё два конца: Славянский и Плотницкий; все эти концы имели ещё и переулки с ремесленным людом.

Вечевая площадь с большим колоколом для созыва собраний не могла вместить всё население города, да и не было в том нужды. Вече собиралось только по очень важным, чрезвычайным случаям, например, в случае военного положения и тяжёлому, басовитому голосу вечевого колокола на площадь бежали, бросив все дела, делегаты от городских концов. У каждого конца было ещё несколько концов-переулков, например, в Плотницком конце были тележный, бондарный, корабельный или лодочный и так далее, а в Славянском конце были свои подконцы и вечевые делегаты от текстильщиков, канатчиков и парусных дел, а, скажем, в Загородском конце были свои подконцы и делегаты от них: гончарный, кузнечный и так далее. Так что на Вечевую площадь являлись делегаты от разных концов и собиралось их более двух сотен.