Владимир Логинов – Господин Великий Новгород (страница 3)

–– А мне, что повелишь, батюшка? – уставился на отца Пётр.

–– Со мной поедешь! – посуровел отец. – К настоящему делу привыкать надо! Нечего тут прохлаждаться…

*****

Утром Степан Колода поднялся рано и первым делом велел дворовым накормить и напоить лошадей для дальней дороги в Новгород, да, чтобы не забыли и лошадей гостя с севера. Дворовые приказ сурового хозяина исполнили, после чего в каждую бричку запрягли по паре накормленных коней. Сунули в каждую бричку по мешку овса для лошадок, а старшая дочь Степана, Анна положила в дорогу для путников мешок с пирогами, начинёнными сарацинским пшеном (рисом). Хозяин с гостем Микко и сыном Петром закусили просяной кашей, по случаю поста без мяса и масла, выпили по кружке чая, сели на передок первой брички, да и поехали по наезженной дороге вдоль Волхова на юг в сторону Великого Новгорода.

Утреннее, апрельское солнце чистым розовым блюдом как-то неохотно вылезало из-за синей полоски горизонта, но день обещался быть ясным. Стаявшие за последние две недели обильные снега наполнили Волхов так, что река местами выливалась на прибрежные луга, кусты верболозы в бело-жёлтых барашках цветов и одинокие берёзы, кроны которых уже накрыла бледно-зелёная кисея распускающихся листьев; некоторые деревья стояли в воде. По поверхности воды мутноватые речные струи несли пучки прошлогодней соломы, ветки сушняка, почерневшие берёзовые листья, изредка проплывали какие-то рваные тряпки, высохшие, но успевшие уже намокнуть, лепёшки коровьего навоза. Весь этот прошлогодний мусор река уносила в огромное Ладожское озеро.

Путники сидели на облучке передней брички, вторая же повозка катила сама по себе, кони её просто следовали за первой. Ездоки на первой повозке были одеты в дорожные армяки, на всех троих добротные сапоги, а у Степана под серым армяком поблескивала охристым цветом шёлковая рубаха до колен, подпоясанная широким парчовым поясом, с которого свешивался кошель с деньгами и внушительный, шведский кинжал-скрамасакс в серебряных ножнах. На всякий случай под облучком лежали два дротика с широкими стальными лезвиями. Степан и гость Микко, хоть и занимались торговыми делами, но были ещё и неплохими воинами, да и юноша Пётр уже отлично владел многими видами оружия.

Вообще-то дорожных грабителей здесь не встречалось, потому что дорога оживлённая: и туда, и обратно катили целые караваны, гружёных чем-нибудь, телег, шли гурты овец и коров на продажу, скакали одинокие и в группе всадники. Эта шумная дорога в Новгород затихала только к ночи, когда путники устраивались на ночёвку. Для этого почти на равных промежутках по пути было три гостевых приюта, каждый, особенно зимой, вмещал до пятидесяти путников. Но, надо сказать, что весной и летом многие проезжие ночевали и под открытым небом: вода, дрова рядом, разводи костёр, отпускай коней на пастьбу, да и ночуй возле огня.

Пустые брички Степана и Микко катили быстро, обгоняя торговые караваны своих и ганзейских купцов. Через каждые пятнадцать поприщ Степан давал лошадям короткий отдых, подкармливал овсом и давал немного воды. Лошади по ровной дороге почти постоянно бежали рысью и, при ясной, тёплой погоде с боковым ветерком, к вечеру прошли половину пути. Солнце уже коснулось своим нижним краем синей кромки горизонта, когда завиднелась гостевая изба, возле которой уже стояли чьи-то гружёные телеги и поодаль паслись кони.

Изба стояла на опушке небольшого, хвойно-лиственного леса, рядом протекал родник, который не замерзал даже и зимой, с лихвой снабжая чистой водой заезжих гостей и хозяина избы. Степан подогнал свои телеги ближе к роднику, где чернело, обложенное камнем костровище с железным таганом, распряг лошадей и пустил их щипать молодую, весеннюю травку. Пётр понял, что отец с Микко решили ночевать на поляне у костра и даже обрадовался; ночевать в духоте избы как-то и не хотелось.

Гостевая изба представляла собой длинный дом из толстых сосновых брёвен с двумя входами по торцам и двумя печками. С одной стороны, треть избы занимал смотритель с семьёй, а большая часть предназначалась для путников. Смотритель имел при избе большое подворье с коровником, конюшнями, клунями и баней, а за проезжей дорогой, вплоть до Волхова, распростёрлось широкое поле, на части которого смотритель сеял овёс, рожь и горох. Там же в поле паслись его коровы, кони и овцы.

Пётр привычно собрал в лесу добрую охапку валежника, развёл костёр и, набрав в роднике два походных котелка воды, подвесил их на железную, прокопчёную перекладину тагана. После чего ещё раз сходил в лес, нарвал там букетик брусничника и бросил его в один из котелков. В это время отец с Микко расстелили кошму возле костра и заварили пшённую кашу, и вовремя, – солнце зашло, но было ещё светло. Путники, при треске сучьев в костре, молча поели горячей каши с коровьим маслом, несмотря на пост, и принялись чаёвничать. Каждый зачерпывал берестяной кружкой лесной напиток из котелка и задумчиво кайфовал.

На позеленевшем, вечернем небе уже появились первые звёзды, но возле костра было тепло, стояла тишина и полное безветрие. И вот в этой тишине, вдруг, раздался недовольный, скрипучий голос:

–– Хоша бы угостили чаем-то старую женщину, олухи дорожные!

Путники тупо уставились на непрошенного гостя, держа в руках кружки с горячим чаем. Напротив них, за костерком с горкой раскалённых углей, сидела старуха в каких-то серых лохмотьях. Голова её была повязана такой же серой косынкой, седые космы волос из-под косынки небрежно рассыпались по сухоньким плечам, горбатый нос на морщинистом лице почти уткнулся в выступающий острый подбородок, из безгубого, словно синеватый шрам, рта торчал коричневый, будто ржавый гвоздь, кривой зуб, зато глаза – удивительно живые, весело поглядывали на обомлевшую троицу.

–– Ну, чего буркала-то свои вылупили, как козлы на новые ворота! – пренебрежительно бросила старуха.

Наконец, Пётр, как-то машинально протянул старухе свою кружку с чаем. Та костлявой рукой цепко ухватила берестяную кружку и сразу отхлебнула полкружки горячего напитка. Покрасневшими глазами она посверлила троицу и заговорила:

Сынок-то у тебя, Теппана, вежливый, не то, что ты.

По выговору видно было, что старуха к русским людям отношения не имеет, скорей всего она из скандинавок.

–– Тебе, Пекка, – старуха строго взглянула на Петра, – повоевать вскорости придётся! И немало – года три, а то и поболе.

Пётр обомлел от таких вестей и, не шелохнувшись, молча взирал, почему-то, на старухин зуб.

–– И вам, старым хрычам, – старуха перевела свой взгляд на Степана с Микко, – тоже войны хлебнуть придётся сполна.

–– Какие мы тебе хрычи? – неприязненно прошипел Степан.

–– Ну, не молоденькие же? – криво усмехнулась старуха. – С Пеккой вон не сравнишь. Ничего, повоюете и вы – это я вам говорю, Хозяйка Севера, а я зря своих слов на ветер не бросаю.

Троица молча и заворожённо смотрела на старуху, а та продолжала вещать:

–– Ты, Пекка, не бойся, – скрипела она, – живым из войны выйдешь, моя рука всегда будет выше, чем рука твоего недруга, мало того судьбой тебе предначертано, что женой тебе будет северная дева и имя ей будет Бланка. Запомни это, парень, с другими девами у тебя ничего не получится. Ладно, жарко тут у вас стало, надо перебираться в Лапландию.

Старуха замолчала, улыбнулась Петру и медленно растаяла в вечерних сумерках. Троица, обомлев, долго, словно застывшие истуканы, сидела и молча смотрела в пустоту, вернее, на место, где только что разыгралась странная мизансцена. Наконец, Пётр глухо спросил:

–– Кто это?

Первым очнулся Микко и, перекрестившись, деревянным голосом ответил:

–– Так, Лоухи! Хозяйка Севера!

–– Да не-ет, – глухо протянул Степан, – не могёт того быти, так, привиделось нам, морок то.

–– Да говорю же, ведьма Лоухи, – настаивал Микко.

–– Да откуда ей тут быть, Михаил? – опомнился Степан, тоже накладывая на себя крестное знаменье. – Здесь ведь не Похьяла, не страна Суоми, скорей, это тутошняя, местная ведьма.

–– Ты что, не слышал? – встрепенулся Микко. – Она же прямо заявила – Хозяйка Севера.

–– Так ведь по-русски говорила-то? – не сдавался Степан.

–– Тхе, да она на любом языке, аще это нужно, говорить может, – пояснил Микко. – На то она и Хозяйка Севера.

–– Здесь же не север.

–– Новгородская земля тоже север! – отпарировал Микко.

–– А яко поверить-то тому, что она тут наговорила? – вклинился Пётр.

Микко повернулся к Петру, участливо погладил плечо парня.

–– Судьбу простого человека, Пекка, – мягко заметил он, – она предсказать может, но и хитрость в её предсказании тоже может быть. Будь настороже, парень.

–– Тако, дядя Микко, почему она упомянула имя Бланка? – засомневался грамотный Пётр. – Ведь известно же, что Бланка Намюрская есть жена Эрика Магнуссона, герцога Сёдерманландского.

–– Ну, что на Бланке Намюрской свет клином сошёлся, Пекка? – возразил Микко. – Для тебя жена герцога старовата будет, видно, ведьма Лоухи про другую Бланку речь вела, про молодую деву, и, пожалуй, старухе можно верить, уж, если она напророчила, то сбудется. Думаю, понравился ты старухе Лоухи, а потому знаю одно, Пекка, аще кто по нраву пришёлся северной ведьме, то помогать будет.

–– Да, что у нас, у русских, дев мало? – воспротивился Пётр.