Владимир Логинов – Господин Великий Новгород (страница 10)

–– Надо же, я и не знала, что у тебя есть тётя.

–– Она давно живёт в Ладоге, ещё с замужества, её зовут Эльза Карлссон, но местные называют её просто, Карловной. Муж у неё погиб в каком-то сражении и она теперь заправляет всеми торгово-хозяйственными делами мужа. Он, кстати, продавал нам, шведам, корабельный лес. Тётка нанимает лесорубов из народа емь, они всю зиму валят лес, чистят брёвна от коры, связывают в плоты, а по весне тёткины приказчики на кнаррах, парусно-гребных судах, тащат эти плоты через Ботнический залив прямо на верфи Стокгольма.

–– Надо же! Да женское ли это дело? – удивлялась Ульрика.

–– Ничего, тётка моя энергичная женщина.

–– А чего ты раньше к ней не ездила, Бланка? – поинтересовалась подруга. – Можно ведь было добраться в Ладогу с торговцами?

–– Маленькая была, отец не отпускал, боялся за меня – вот потому я и в школу дядюшки Хельги пошла, чтобы показать отцу, что никого и ничего не боюсь. Ну, а сейчас я с ним поеду, да ещё отец ко мне наставника Кнута Юханссона приставил. Уж и не ведаю зачем, видно, для охраны, Кнут ведь был его денщиком, опытный, старый ветеран, был у новгородцев в плену, порядки ихние знает.

–– Неужели не боишься? Далеко же, да по морю, да ещё с мужиками.

–– Нет, не боюсь, Ульрика! – отрубила Бланка. – Чего бояться-то?

–– Ну, как чего? Война ведь, а потом там, в землях восточных, новгородских, говорят, одни еретики и язычники. Ладно хоть тётка твоя католичка.

–– Тётка в Православной вере венчалась, – пояснила Бланка.

–– Как же ты с ней, с еретичкой-то? – удивилась Ульрика.

–– А, ерунда, подруга! – беспечно отмахнулась ладошкой Бланка. – Все мы одного Бога славим, разница только в некоторых обрядах. Это уж пусть церковные иерархи спорят, а мы люди простые.

Ульрику вообще удивило и расстроило решение подруги.

–– Как можно ехать чёрт-те куда даже не зная языка той страны? – заключила она.

–– Ну, почему же не зная? – ответила Бланка. – Знаю, может, не очень хорошо, но знаю. Дядька Кнут Юханссон, которого отец приставил ко мне ещё восемь лет назад, научил многому, и русскому языку тоже. Я же тебе говорила, что Кнут десять лет был в плену у новгородцев, пока его не обменяли в тысяча триста сороковом году по условиям обмена пленными…

*****

Ранним утром конца апреля к кремлёвским воротам из дубовых плах, окованных толстыми полосами железа, подъехал на взмыленной лошади всадник и постучал плетью в одну из мощных сворок. Из узкого окошечка воротной башни выглянул стражник и, увидев на всаднике шапку с красным верхом, понял, что это гонец, но всё же задал привычный вопрос:

–– Кого там черти принесли спозарань?

–– Сам ты чёрт неумытый! – раздражённо ответил прибывший. – Протри буркала-то, козёл! Не признал что ли, гонца? Для чего шапка-то на мне красная? А ну открывай!

–– Откуда ты?

–– Откуда, откуда! – злился всадник. – Меня прислал Господин Великий Новгород. Открывай, говорю!

–– Так бы и сказал, – проворчал стражник, отворяя тяжёлую сворку ворот, Чего сразу лаяться-то?

–– Чему вас только тысяцкий учит, обормотов? – кинул гонец, проезжая мимо обомлевшего стражника.

Возле княжеского терема он, устало спрыгнув с седла, отдал коня подошедшему конюху со словами:

–– Не пои коня сразу-то, запалится, шибко бодро ехал, торопился.

–– Да вижу уж, загнал скотину, дурень.

В сенях гонца остановил дежурный гридень.

–– Куда прёшь? Остынь, паря!

–– Вести срочные, доложи князю, братан! Издаля я, с Великого Новгорода!

–– А по мне, хоть с Орды! – отрубил гридень. – Государь почивают ещё.

–– Да что же вы тут все сонные-то? – заныл гонец. – Беда у нас, швед идёт, король Магнус с флотом воинским припёрся.

–– Ладно посиди тут на лавке, попей вот квасу. Пойду доложу, шею мне князь намылит из-за тебя, рано ведь. Как хоша кличут-то тебя, мил человек?

Иван Кочерга я, – ответил гонец.

–– Посиди тута, Иване, остынь с дороги.

–– Иди, милый, иди, – ныл гонец. – Богом заклинаю! Я трое суток скакал без роздыху, коня вон загнал, покуда вы тут раскачаетесь, швед полземли пройдёт.

–– Да иду, иду! – бросил гридень.

Симеон Иванович лежал на кровати у себя в светёлке с открытыми глазами. Он проснулся ещё затемно, масляный светильник не горел, князь ночное освещение у себя в спальне запретил, он любил приход утра в его естественном виде, когда ночная мгла постепенно рассеивается и мерцающая утренняя синева проникает в светёлку через окошко тихо, вкрадчиво, постепенно заполняя комнату божественным светом нового дня.

Он лежал на спине, закинув руки за голову, и думал, вспоминал годы, проведённые в хлопотах, в заботах, в ратоборствах с удельными князьями. Будучи старшим сыном у князя Ивана Калиты, он и воспитан был отцом в духе собирания русских земель в одном, московском кулаке. По примеру прадеда Александра Ярославича, прозванного Невским ещё при жизни за победу над шведами на реке Неве, князь Симеон не лизоблюдничая и «не ломая шапки» перед Ордой, всё же сумел получить ярлык на великое княжение в русских землях, а всё потому, что не скупился на дорогие подарки хану Узбеку и его жёнам, честно говорил хану о состоянии дел на Руси.

Всплыл в голове и великий князь литовский Гедимин и противостояние с ним, покуда он, Симеон Гордый не взял замуж дочь его, прекрасную Айгусту, которая нарожала ему четырёх детей, да только Бог прибрал их ещё малолетних, а заодним забрал и саму красавицу-литовку. И как быть? Наследника-то надо непременно, женился на Евпраксии Фёдоровне, прожил с ней год, а толку никакого, пришлось развестись, её взял замуж каширский князь Василий и ведь как в насмешку родила Евпраксия этому Василию аж четырёх сыновей. Ну, а уж ему Симеону, пришлось жениться в третий раз на Марии Александровне Тверской, ну вроде бы ничего – дети пошли.

Гордым Симеона прозвали не за то, что он нос задирал, да на людей поплёвывал свысока, а за то, что суров был, обмана и ханжества не терпел, изворотливости всякой. Присоединил к московским и владимирским землям Юрьев-Польское княжество, Можайск и Коломну, с других княжеств дань для Орды собирал, от хана Узбека грамота была у него, в которой прямо было написано: «Вси княжества Русские под руце его даны». Часть от этой дани Симеон, конечно, себе оставлял, на что войско-то содержать? Но, главное, продолжая дело отца, князя Ивана Калиты, по сколачиванию земель русских в единый кулак, добился того, что почти все удельные княжества под Москву согнулись, все положенные выплаты в московскую казну шли, а уж из неё Симеон Орде платил, но не более десятины, себе оставалось больше, потому и крепла год от году Москва и рать московская стала могучей, никто из удельных поперёк и пикнуть не смел. Авторитет его, великого князя московского, был очень велик, а вместе с ним и Москва возвысилась, даже строптивый Господин Великий Новгород признал верховенство Москвы и исправно платил свою десятину ему, князю Симеону.

А сейчас, подумать и даже предположить не мог великий князь московский, что через шесть с половиной веков его именем потомки далёкие, в государстве Российском, назовут атомный подводный крейсер, «Симеон Гордый» с ядерными ракетами на борту, залп которых за один раз может уничтожить Скандинавию, Данию и Великобританию. Не в силах был знать Симеон, что племянник его, который ещё только родится через два года, вырастет и через тридцать лет разгромит Орду с ханом Мамаем на Куликовом поле, а потомки, построят ещё много подводных боевых крейсеров и один из них, память храня, будет носить гордое имя «Дмитрий Донской».

Пока же мысли у московского князя были о прошедших годах. Хан Джанибек, сменивший хана Узбека в Орде, обращался к московскому князю Симеону Гордому не как-нибудь, а в посланиях своих называл его «Брат мой…», чего не было раньше. Вот тестя Гедимина уж нет на этом свете, а сыновья его, Ольгерд и младший Кориат решили, было, пободаться с Москвой, пригнали свою рать к Можайску, да вышел у них из этого похода полный конфуз, ушли домой, в Литву, побитые. Князь Ольгерд, то ли, чтобы насолить Симеону, то ли, наоборот, породниться захотел, а только прислал сватов к князю Александру Тверскому, дочь его Ульяну сватать и дело ведь к свадьбе идёт. Получается, что противник литовский, князь Ольгерд, будет Симеону свояком. Ну, да ладно, может, это и на пользу обоим.

Вспомнилась и боярская смута, случившаяся в сороковом году, когда Симеон венчался на великое княжение в Успенском соборе города Владимира, где на него водрузили Шапку Мономаха. Он тогда только приехал из Владимира в Москву, а там боярская грызня за пост тысяцкого: одна партия за Василия Вельяминова, другая партия за сына рязанского боярина, что переметнулся на Москву, за Алексея Хвоста Босоволкова. Пришлось бунт боярский утихомиривать, суд устраивать, который решил пост тысяцкого присудить Василию Вельяминову.

В это время, прервав размышления князя, кто-то робко поскрёбся в дверь, Симеон буркнул: «Ну!» и в дверную щель просунулась голова дежурного гридня.

–– Прости, княже, – глухо заговорил гридень, аще не спишь, тако гонец с Нова-города Великого прибыл, говорит вести срочные.

–– Ладно, Фёдор, – ответил Симеон, – встаю. Пока оденусь, да в нашу теремную церковку схожу, тако ты покличь ко мне тысяцкого Василия Вельяминова, да брата моего Ивана Красного. Гонца там покорми чем-нибудь.