Владимир Логинов – Господин Великий Новгород (страница 11)

–– Будет сполнено, княже, – тихо ответил гридень и ушёл.

При упоминании Великого Новгорода Симеону вспомнился тысяча триста тридцать третий год. Тяжёлый был год, отец приехал с Орды, где поиздержался изрядно, а на Москве каменный храм Спаса на Бору строился, деньги нужны были срочно. Отец тогда потребовал с Великого Новгорода дополнительную плату, а новгородцы заартачились, боярина Никиту послали на три буквы. Отец тогда послал московскую дружину, захватил новгородские вотчины Торжок и Бежецк, бояр тамошних под арест, к тому же смута в этих городках началась, народ от излишних поборов заволновался. А тут ещё приехал митрополит Феогност и Москва заключила с литовским князем Гедемином мирный договор, да посватала дочь его Айгусту за молодого Симеона. Новгородцы всерьёз начали опасаться литовского набега, да и шведы ведь под боком, хорошо хоть мудрый архиепископ новгородский Василий Калика приехал с делегацией, всё уладили миром. Калика тогда все выплаты сделал, власть московского князя над Новгородом Великим подтвердил, в силу того печать бронзовую от отца, Ивана Калиты, получил. С того бурного времени вот уж пятнадцать лет прошло, теперь вот опять в Новгороде Великом что-то случилось.

Пока суть, да дело, пока все собрались в горнице терема, солнце взошло, утро в разгаре, гонец новгородский измаялся в ожиданиях. Наконец гонца позвали и он выложил собравшимся всё, что велено было передать.

–– Сколько кораблей у Магнуса? – деловито спросил Симеон.

–– Сорок вымпелов, княже! – отчеканил гонец.

–– Многовато, однако! – заметил тысяцкий Вельяминов.

–– Это, что же шведы решили Ореховский мирный договор нарушить? – заговорил князь Иван Красной, младший брат князя Симеона. – Ну, а вы, новгородцы, что порешили?

–– Рать воинску сбираем, на вас вот надежду имеем, что своих ратников пришлёте.

–– Ну, что порешим, братья? – подал голос Симеон.

–– Надо бы помочь Великому Новгороду, Симеон Иванович! – заметил тысяцкий. – Мы ведь с Ганзейским союзом тоже торговлю ведём, а я понимаю, что король Магнус решил выходы нам в Балтику перекрыть, торговлишку нашу под себя взять, пошлину торговую на нас взвалить, чтоб платили ему все: и мы, и новгородцы, и купцы ганзейские, да и иные тож. Ишь ты хорошо придумал швед: ижорские земли, карельские, реку Неву под себя взять и всех торговцев, что в Балтику и обратно с товарами идут, грабить.

–– Забыли, видно, шведы, – задумчиво заговорил Симеон, – яко их на той же Неве наш прадед Александр Ярославич бил-колотил. Надо напомнить.

–– Напомнить-то можно, брат, – подал голос Иван, только вот я опаску имею, а ну да мы рать свою к Нову-граду Великому двинем, а Ольгерд-от литовский тут как тут, а?

Симеон помолчал, прикидывая в уме, что предпринять, наконец, высказал всем своё решение:

–– За Ольгердом мы тут присмотрим, он, вроде как, женихаться собрался, тверскую княжну Ульяну решил за себя взять, а ты Иване, – обернулся он к брату, – бери полк Прокопия Ртищева, да конный полк Степана Лешего, да и с Богом, отправляйтесь не мешкая. Завтра же, а за сегодня обоз собрать, фураж для коней, прокорм для ратников, лекаря с помощниками, кузнеца походного не забудь, попов дорожных митрополит Феогност из своей братии выделит. Поспешай, время горячее, сам должон понимать…

*****

А тем временем в Новгороде Великом начались военные сборы: из опытных, побывавших уже не в одной боевой стычке, матёрых воинов было только четыреста человек, зато охочих сражаться со шведом, особенно из молодых парней, набралось не меньше тысячи, но все они в ратном деле бестолочи и воевода новгородский Кузьма Твердиславич распорядился, пока суть, да дело, опытным ратникам обучать молодых воинскому искусству. А ещё надо было вооружить новобранцев и оружие для них нашлось и все знали, что стоит оно немалых денег.

Пока на поле за городом шли учебные баталии, новгородцы занимались привычным делом, – начиналась посевная кампания. Люди хорошо помнили завет своих предков: «Придут хазары или не придут, а ты паши, да сей». Торговец Микко Пелто закупил у оружейников два мешка железных наконечников для стрел, да мешок наконечников для копий, да две бухты верёвок, да бухту воловьих жил. Всё это охотничье, или военное, добро он увязал в своей бричке, да на следующий день и уехал к себе в Карелию.

Торговец Степан Колода жаловался сыну:

–– Проклятый Магнус всю навигацию мне испортил, Петра. Я ведь ожидал партию бумаги из Ганзы, мне монахи наши заказали для переписки книг своих богословских, а теперь неизвестно что, да когда.

–– Бумага! – А что это такое? – недоумевал Пётр.

–– Ну, это вроде пергамента, на котором пишут, только тоньше, да в разы дешевле, – разъяснял Степан.

–– А яко её делают-то? – полюбопытствовал Пётр.

–– Да, возни-то с ней, с этой бумагой, много, но сырьё для её изготовления совсем бросовое. В дело идут старые хлопчатые тряпки, опилки, стружка древесные, считай мусор.

–– Интересно, а как это из мусора-то бумага та получается? – не унимался парень.

–– Был я два года назад в Любеке, – начал рассказывать Степан, – знаю там одного мастера Йогана Лысого. Ну вот и посмотрел как он со своими помощниками бумагу ту делает. Они этот мусор, что я тебе перечислил, отбеливают с известью, сушат, мел добавляют, мелют на жерновах до состояния пыли, а потом эту пыль сгребают, да высыпают в лохани с водой, где она мокнет сутками, потом процеживают, получается такой отстой, навроде киселя. Вот этот кисель они на ситах-сетках сушат, потом пластину эту клеевым раствором обрызгают, да под пресс винтовой – вот и получается бумага, белая, плотная, на ней писать можно чернилами на чернильных орешках настоянных.

–– Тако ведь греховная та бумага-то, отец! – удивился Пётр. – Мало ли чьи то тряпки, может, в поганых местах где таскались, а ведь на бумаге той слово Божье начертано будет.

–– Да освятят монахи ту бумагу, Петра, и опишут на ней жития святых угодников, тебе-то до этого дела нет, твоё дело мирское, торговое, строительное, аль ратное.

Шла уже вторая неделя пребывания Степана Колоды с сыном Петром в Новгороде Великом. Наступил день, который для Елизаветы был особенным: мастер Леонидис назначил его для примерки заказанного наряда. Девушка обулась в немецкие туфли, подаренные дядей Степаном, с утра проводив коров с овцами в стадо, и, с приподнятым настроением, побежала к мастеру Леонидису примерять новое платье. Мастер нисколько не удивился раннему приходу клиентки, понимал – девушки в этом вопросе нетерпеливы. Елизавета за ширмой сарафан свой старый скинула, новый наряд надела, а, когда вышла из-за ширмы, мастер удовлетворённо и оценивающе осмотрел свою работу.

–– Так, девонька! – улыбнулся грек. – Полный порядок, фигура у тебя как у Афродиты, платье как влитое, все бы заказчицы были такие, а то ведь приходят иной раз такие раскоряки, что не знаешь с какой стороны к ним с меркой подступиться. Иди, милая, передай дома мои пожелания доброго здоровья твоему дядьке Степану.

Елизавета старую одежду в рогожную кошёлку кинула, мастеру благодарно поклонилась и выскользнула из мастерской. Вместо того, чтобы бежать домой, ноги понесли её к реке, почему-то захотелось посмотреть на своё отражение в спокойной воде Волхова. Роскошное, розово-голубое небо огромным шатром раскинувшееся над городом и рекой, обещало погожий день. На берегу среди молодой зелени травы девушке как-то уж очень жизнерадостно подмигивали розовыми звёздочками полевые гвоздики.

Девушке в эту весну, а уже наступил весенний месяц цветень, исполнилось двадцать лет и она давно уже считалась перестарком. Она подошла к самой воде, а ранним утром, как правило, река всегда спокойна, ветра нет и вода будто ещё спит. Елизавета слегка наклонилась к водной глади и сама себя не узнала: из спокойного зеркала речной воды на неё глянула синеокая красавица с пышной светлой косой и гибким станом.

Девушка сорвала ровно девять гвоздик и положила цветы к подножью старого дуба, который издавна рос в этом месте и считался у молодёжи города священным. Дубу этому было не менее восьми веков и он считался священным ещё у язычников Славгорода при князе Буривом. Давно ещё Елизавете старая карга, ворожея Агриппина, рассказывала, что девятка означает устойчивость мироздания в девяти небесных сферах и цифра эта священна. По древним, ещё языческим поверьям, полевые гвоздики считаются у славян символом чистоты помыслов любой девушки и именно эти цветы, а ещё синие васильки вплетает в свой венок богиня Лада. Несмотря на то, что мать Елизаветы Дора христианка, но всё ж каждую пятницу кладёт на специальную полочку в коровнике девять ромашек для покровителя скота бога Велеса, приговаривая при этом: «Прости, Господи, мою душу грешную…».

Елизавета, особенно в ясную погоду, проводив коров в стадо, часто приходила сюда, к старому дубу, встречать рассвет. Вот и сейчас она смотрела на спокойную воду реки, слегка подёрнутую утренним туманом, на тёмную гребёнку хвойных лесов за рекой. И теперь вот в своём новом платье она смотрела на порозовевшее небо, где с восточной стороны, в охристо-пепельной дымке над тёмно-синей полоской горизонта медленно всходило розовое, будто только что умытое речной водой, круглое блюдо солнца. Елизавета, как родному, поклонилась дневному светилу и мысленно пожелала ему доброго утра. А, всплывшее над синим горизонтом солнышко, тем временем, как-то незаметно смахнуло с речной поверхности розовато-белые ленты тумана и зеркало воды чётко отразило пронзительно-чистую синеву неба. У девушки дух захватило от такой звонкой чистоты цвета. Елизавета видела такую картину раннего утра не впервые, но всякий раз её поражала эта непередаваемо-дикая краса природы. Душу девушки переполнило радостное чувство единения с величием такого необъятного неба, с рекой и солнцем, а старый дуб, казалось, что-то ласково нашёптывал ей…