Владимир Логинов – Дороги очарованных (страница 4)

–– Зри, зри, стольник! Хузяин мой плывёт! Голый! Весь в тине! Глянь, шапка на ём из куги свита и пояс из энтой же водной травы! Чур меня, чур! Осподи, царица небесна, спаси и сохрани меня грешного, возьми под крыла своея! Неужто хузяин по мою душу приплыл?

В голове у перепуганного мельника всё перепуталось: перед помутневшим взором промелькнула бородатая физиономия криво усмехающегося, языческого бога Велеса, всплыла, почему-то, рожа запропавшего с вечера козла Яшки, строго выпучились на него лики святых угодников, виденных им накануне в сельской церкви. Прохор повалился на колени и стал истово кланяться проплывавшему мимо странному видению. Родий равнодушно и даже насмешливо наблюдал за поведением мельника, искоса переводя взгляд на плывущую в тумане корягу с большим сучком, на который намотался внушительный пучок речной осоки. Коряга растаяла в бело-сером сумраке, а Родий вяло обронил:

–– Одуреешь ты, Прохор, тут в своём хозяйстве! Видать, совсем не спал ночь-то – вот тебе и мерещится чёрт-те что, всякая хрень.

Мельник повернул к Родию своё растерянное, побелевшее лицо, с непонимающими, рыбьими глазами. Заплетающимся языком пролепетал:

–– Зато тебя зело трудно напужать, нехристь! Ты, я гляжу, моему хузяину сродник!

–– Эт пошто я нехристь-то? – возразил Родий.

–– Сам же говорил, что в церковь сходить некогда, всё походы, да разъезды.

На это невольное замечание мельника, Родий, всегда готовый к полемике, тем более в вопросах веры, ответил Прохору своеобразно:

–– Что ж ты, ярый христианин, а, обращаясь к Богоматери, вспомнил и приплёл к своей молитве древнего, языческого бога Чура, призвал его в свои защитники, понеже именно он отгоняет от человека нечистую силу.

–– Мыслю, Родя, – остывая, произнёс мельник, – то хузяин мне знак подаёт. Я ему, сердешному, яко нищему на церковной паперти по горсти пшеницы подаю, да и то токмо раз в сутки, по утрам, – вот он и осерчал. А ведь то он мне богачество щедрой рукой даёт!

–– А ты что не знал, что Христос богатых не жалует? – заметил Родий.

–– Тако ведь и нищету Спаситель мира не одобрят! – отпарировал мельник. – А что, Родя, аще я хузяину мешок отборной пшеницы высыплю, да барана цельного пожалую? А?

–– Ты погодь баранов-то в реке топить, Прохор.

–– А, что? Для моего хузяина ничего не жалко!

Родий не успел ответить мельнику, потому что в это время повернул голову вправо, от неожиданности у него отвисла челюсть и что-то оборвалось внутри. Из куста верболозы, что раскинулся рядом, в белесой туманной дымке на него в упор смотрела чёрная, бородатая рожа с рогами. Смотрела и тупо молчала. Родий тряской рукой нащупал плечо мельника и в страхе только и смог произнести:

–– Вурдалак!!

Мельник тоже машинально повернул голову и… чуть, от обуявшего его ужаса, не скатился с берега в реку, увидев страшную рожу. Но у него тут же в мозгу что-то щёлкнуло, будто включилось сознание, а чёрная рожа в это время взревнула густым, знакомым басом:

–– Ме-э-э!!

–– Да то ж Яшка! – почти радостно и одновременно негодующе возопил мельник. – У-у-у, скотина бородатая, нечистый дух! Шастал ночь-от по кустам, да чертополохам, сволочь рогатая! Господи, прости мою душу! Напужал ведь до смерти, гад, последыш чёртов! Дай, я тебя обниму, любезный ты мой!

Это действительно оказался обычный козёл из мельникова стада. Весь в репьях, Яшка, узнав своего хозяина по сварливому голосу, а может быть по обличью, вылез из кустов верболозы и просяще уставился на хозяина своими коричневыми глазищами в надежде получить от него чёрствую корку хлеба с солью.

–– Иде ж я тебе корку-то здесь возьму, козья твоя морда? – радовался чему-то хозяин.

А рад он был быстрому переходу к реальности, и мир этот оказался для Прохора таким простым, милым и домашним. Родий тоже быстро очнулся и деланно, чтобы как-то скрыть свой испуг, а нечистой силы боятся даже очень смелые воины, засуетился, вскочил с брёвнышка и бодро заговорил:

–– Ну, давай морды-то доставать, Прохор! Небось, в твои плетёнки стерлядок здешних набилось полно. Пора давно уху варить, а мы здесь всё ещё прохлаждаемся.

Через какой-то час, на большом мельничном дворе, когда уже поредевший утренний туман от взошедшего на востоке солнышка окрасился в розовые и жёлтые цвета, Родий, беспечно сидя всё на той же телеге, с аппетитом хлебал наваристую уху с зелёным луком. Мерно стучали жернова на мельнице – это Прохор открыл створ плотины. Проснувшиеся сыновья мельника таскали из житного амбара мешки с пшеницей, а обратно мешки с мукой. Сам Прохор сидел рядом с Родием на телеге, свесив ноги и о чём-то упорно думал. Родий съел среднего размера стерлядку и, вытерев усы принесённым полотенцем, заговорил:

–– Ты кому ноне подати-то платишь, Прохор?

–– Ну, яко кому? – очнулся от дум Прохор. – Ясно кому, князю Андрею! Токмо вот подати сбирает с нас не то шурин княжеский, не то ключник, Анбал Ясин, да уж шибко жаден энтот ключник князя Боголюбского. Так и норовит три шкуры с селянина содрать, да ежли б в казну великого князя тако оно бы ещё понятно, князь Андрей ныне великую стройку затеял, каменные церкви везде ставит, а то, сам ведаешь, средства нужны немалые. Но я те скажу, Родя, что энтот Анбал Ясин, казначей князя Андрея не о казне великокняжеской печётся, а всё больше о своей мошне заботу великую имеет. Боголюбский его из грязи вынул, приблизил, в стольники возвёл, в казначеи определил, а он ведь яко был дерьмом, тако им и остался. Люди-то его гнилую натуру насквозь видят, да только ему на людей наплевать, люди для него, что солома под ногами. Гляди, тако завтра к победью точно притащится со своими гриднями по моим клуням шариться.

Родий поднял руку, пресекая словоизлияния мельника:

–– Хватит, Прохор! То свои дурни, а вот яко половцы нагрянут, аль ещё кто чужой к тебе заявится? Оне ведь с тобой валандаться не будут: тебе сразу секир-башка, сыновей с девками – в полон, скотину тоже угонят, а хозяйство твоё на дым пустят. Что на это скажешь?

Прохор на землю злобно плюнул, спохватившись, тут же перекрестился, но ответить что-то надо:

–– Плевать мне на их, Родя! – с ожесточением заговорил мельник. – Мы тут живём в междуречье: на юге – Ока, на севере – Клязьма, кругом леса непроходимые, поля для жита с трудом превеликим у лесов отвоёвываем, сколь старики помнят сюды николи степняки не приходили. Неудобно им: Оку надо пересечь, леса пройти, нет для них дороги в наши края. Степняки, коли сюды придут, то первым делом вон в селе застрянут, а я за это время мост-от подожгу, у меня под ним с этой стороны сушняка цельный воз подложен. Да я с семейством своим, покуда степняки село грабят, в лес уйду, у меня тамо с десяток схронов с житом припасено, с голодухи не пропадём.

–– Тхе! – скептически усмехнулся Родий. – Мыши с лисами давно уж твой хлеб съели.

–– Подавятся! – тут же возразил мельник. – Мои сыновья тех лис всех повыловили на шубы девкам, а противу мышей тех средство верное я применил. Два мешка пшеничной муки я на торге во Владимире уплатил одному бесерменскому торговцу за чашку красной муки. Перцем та мука прозывается! Едуча зараза донельзя! Я энтим перцем все свои схроны обсыпал, тако в округе той, лесной не токмо мыши – ежи, зенки свои выпучив, сбежали. Сам зрел! Ей бо! Кабаны и те перестали под дубы тамошни ходить, желудями лакомиться! Веришь ли? Голодный ведмедь вон по весне в один схрон, было, сунулся, да видать перец-то ему в нос попал, тако энтот ведмедь таким матом меня обложил, что ажник коровы в хлеву и те на дыбы встали! Аще б ты токмо слышал, Родя, яко он, скотина лесная, меня материл, по-своему, по-зверски. Не приведи Господь услышать, Родя! Рёвом своим, обиженным всю остатнюю живность в лесу распугал, до того ему мой перец не по нраву пришёлся. Во Владимире, чай, слышали его обиду! Пришлось моим огольцам его на рогатины взять. Окороков, пусть хоша и тощих, накоптили. Опять же, Родя, я его ведь не звал в мои схроны соваться…

–– Хитёр ты, брате! – развеселился Родий.

–– А яко же, Родя?! – сделал вывод мельник. – Жизня, она брат, многому научит, даже полного дурака в люди выведет, иной раз извернёшься всяко, ужом наизнанку вывернешься, аще захочешь в энтом мире уцелеть. Токмо вот не ведаю, яко от злыдня Анбала Ясина отвязаться. Ведь энтот гад меня по миру пустит, её бо!

Родий, почему-то, представил как местные лесные жители пробовали мельниково перечное угощение, развеселился, но всё же, спрыгнув с телеги, сообщил хозяину:

–– Ладно, Прохор! Схожу я в село, ненадолго. Думаю, от проклятого Анбала Ясина я тебе помогу избавиться. Ну, а ты уж своему хузяину жито в реку мешками-то не кидай, ни к чему это…

Глава 2. ПОЮЩИЙ ДРАКОША ВАСИЛИЙ ГОРЫНЫЧ

Родий пошёл в село пешком и, подойдя к мосту, специально заглянул под береговую опору, там он действительно увидел огромную кучу сушняка. От дождя и снега эту кучу хвороста защищал широкий, в две телеги, настил моста, так что угроза мельника, в случае нападения врага, поджечь мост была абсолютно реальной. Родий усмехнулся про себя и зашагал по мосту к селу, там в сырном конце проживало многочисленное семейство сыроделов Барсуков, занимавших своими подворьями добрую половину улицы.

Хозяйственные Барсуки сообща держали большое стадо молочных коров и славились на всю округу маслом, а, главное, превосходными сырами. Проезжавшие через село из стольного Владимира торговцы с севера и запада, первым делом запасались в дорогу вкусными сырами именно у Барсуков. Дядья, племянники, внуки – все занимались сырным, прибыльным ремеслом. Для этого они специально засевали свои покосы отборным клевером и держали большое поле под фураж, коров своих кормили от пуза – знали гибкие Барсуки, что весь доход их от приятной и ласковой животины.