Владимир Логинов – Дороги очарованных (страница 3)

Родий улыбнулся в ответ, бодро вскочил с походного ложа, отпил из котелка добрый глоток вчерашнего чая и остатки вылил на давно потухший костёр. Собрав свои пожитки в перемётную суму, он сунул туда же и рулончик кошмы, на которой спал, в неё он завернул и свой старый меч. Ещё раз Родий любовно погладил подаренное оружие, прицепил его к своему поясу, взнуздал и оседлал коня, спокойно, всё вспоминая вчерашнюю встречу со странной бабкой, сел в седло и, не спеша, поехал по наезженной дороге через лес на северо-запад.

Только уже после победья Родий добрался до речки, которую местные жители прозвали Судогжей, также как и село возле неё, и речка эта, петляя по густым лесам и ромашковым полянам, впадала через сорок с небольшим вёрст в реку Клязьму, где уже на противоположном берегу раскинулся красивый, стольный город Владимир. Родий остановился возле речки передохнуть ноги размять, коня Верного напоил, навесил ему на морду торбу с овсом и пока животина его хрумкала зерном, сам сел на бережку и тоже слегка перекусил всё тем же хлебом с сыром.

Родий знал, что дорога теперь будет идти всё время вдоль речки и там впереди, на другой стороне реки, должна быть деревенька по имени речки тоже Судогжа, а на этой, восточной стороне будет мельница Прохора, где и намеревался отдохнуть Родий. Дорога эта через деревянный мост вела в село и дальше раздваивалась: одна вела на север к Клязьме и городу Владимиру, а другая шла на запад к городкам Москве и Дмитрову. На мельницу парень рассчитывал попасть к вечеру.

*****

Поздно вечером, в сумерках, когда все уже спали, на хозяйственный двор мельницы Прохора Рябого тихой и незаметной тенью явился некто. Сам хозяин мельницы как навозный жук всё ещё возился в своём большом хозяйстве. Створ плотины он обычно закрывал с заходом солнца, памятуя о том, что батюшка водяной должен отдыхать и нечего воду зря трудить, не то хозяин воды осерчает и плотину мельничную может разворотить, колесо поломать. Хоть и набожный человек Прохор Рябой, а водяного уважал, побаивался его, да и языческому богу Велесу на специальную полочку в конюшне и курятнике по горсточке пшеницы подсыпал ежевечерне, не замечая чёрных мышиных экскрементов. Благодарные мыши за ночь зерно пшеничное, дармовое съедали, а богобоязненный Прохор считал, что это Велес угостился и душа мельника наполнялась покоем за здоровье скотины и птицы.

Хозяйство у Прохора, как и у большинства вятичей, огромное – это и лошадь с двумя коровами, и овцы со свиньями, и гуси с курами, а для женщин огород с капустой, огурцами и всякой огородной мелочью, да ещё десяток колод с пчёлами тут же. Хорошо ещё, что Прохор не пахал землю и не растил хлеб, а то бы и не справился с такой прорвой сельских работ. И это несмотря на выросших уже помощников: четырёх сыновей и трёх дочек с невесткою.

Ну, да пахать землю и растить жито Прохору, имея мельницу, ни к чему. Он брал в качестве платы за помол зерна один мешок муки с двадцати мешков пшеницы, а жито везли к нему на широкий двор круглый год, даже в посты. Но бывало зимой, в сильные морозы, проточную воду в плотине, где колесо, прихватывало льдом, так что приходилось ждать оттепели, да сыновьям ломами расколачивать лёд, освобождать речную воду. Но всё же остановки такие были редкостью и Прохор считал себя в чём-то виноватым перед хозяином воды водяным.

Давно уж повелось, что Прохор не только угощал зерном скотьего бога Велеса, но в первую очередь он делал регулярные подношения основному своему благодетелю – водяному: мельник щедро, полной горстью кидал в реку жито, но не вечером, а рано утром, ещё до восхода солнца, перед подъёмом створа плотины, да ещё в определённом месте. За многие годы после постройки мельницы Прохор высыпал в реку столько ржи и пшеницы, что, пожалуй, хватило бы калачей и ковриг из того жита всей его многочисленной семье на целый год.

Правда и рыба, привыкшая к постоянному, дармовому прикорму, водилась в этом месте в таком изобилии, что невестка Настя, жена старшего сына, заняла прочное место на сельском рынке, торгуя горячими рыбными пирогами с утра до победья. Рыбу сыновья мельника и солили в бочках, и коптили, и сушили, да и рыба была не какая-то там плотва или чебак, такой рыбой брезговали, брали только стерлядь, жереха и судака, а щука, сом, сазан и голавль за второй сорт шли. Вот потому Прохор был твёрдо убеждён, что рыба и мука – это дар батюшки водяного, ему, Прохору, заботливому хозяину, а, стало быть, духа здешней воды надо непременно всячески ублажать, что он с прилежанием и делал.

В большом доме мельника, намаявшись за хлопотливый и длинный, летний день, все давно уже спали и только хозяйка Варвара, подмешивала квашню в низких кадочках для утренних пирогов, большая часть которых пойдёт на продажу. Рыба для утренних пирогов, очищенная, выпотрошенная и подсоленная лежала в отдельном, деревянном корытце, прикрытом сверху от мух холстинкой.

Вот в это позднее, сумрачно-вечернее время бесшумно и всплыл на дворе из пустоты, ниоткуда, некто. Прохор, только что вышедший из коровника, перекрестился, увидев в сумерках тень не то человека, не то самого Велеса. Как известно многие славянские христиане, крестясь и скороговоркой читая молитвы, не забывали и языческую веру своих прадедов. Она, эта древняя вера, сидела у них где-то глубоко, в селезёнке, в генной памяти, – вот и сейчас по древнему покону Прохор машинально пробормотал языческую защиту, чур меня, в голове пронеслась мысль – почему дворовой пёс Полкан, учуяв чужого, не взгавкнул? Такое положение мельника сразу насторожило, изменившимся голосом Прохор, нащупав на поясе рукоятку ножа, несмело спросил:

–– Ты хто? Хрестьянин, аль вурдалак?

Серая фигура в ночи шевельнулась и насмешливо отозвалась:

–– Что не признал меня, Прохор? Это ж я, Родий!

У мельника на душе отлегло и он уже ворчливо, по-хозяйски и даже добродушно, но всё же, почему-то, оглядываясь по сторонам, приглушённо проворчал:

–– Чего бродишь по ночам-то нечистый дух?! Добры люди дрыхнут ужо, седьмые сны глядят, а он шастает по дворам быдто тать ночной.

–– Тако ночь-то, Прохор, кого хошь застанет в дороге, – оправдывался припозднившийся гость.

–– Уж не пешком ли ты? Иде ж конь-то твой?

–– Да тут, недалеко к огородному пряслу твоему привязан.

–– Давай, веди его сюда, Родя, в мою конюшню поставим твоего Верного, овса зададим, вода вот в колоде скотской. А у меня вот козёл Яшка пропал, домой не пришёл вместе с овцами, он ведь вожак в овечьем стаде, заблудился где-то гад, видать, с чертями погулять захотел, он ведь сам с чёртом-то зело схож, такой же чёрный, рогатый и бородатый.

Родий ушёл и вскоре вернулся, ведя под уздцы своего коня, который, вступив во двор, при свете взошедшей луны тут же и припал к колоде с водой. Родий с животины снял перемётную суму и седло, которые и положил на телегу, что одиноко стояла возле колоды с водой. Напившегося коня мельник увёл в конюшню, а, вернувшись, застал ночного гостя разлёгшегося на телеге.

–– Погодь, Родя! – засуетился мельник. – Айда в избу! Тамо и поужинаешь и спать тебя уложу.

–– Нет, Прохор! – отчеканил гость, приподнимаясь. – Я здесь, на телеге, на вольном воздухе посплю, вот токмо седло под голову приспособлю. Устал, брат, путь неблизкий.

–– Я те сейчас пирога рыбного сюды принесу, – озаботился мельник.

–– Да не беспокойся, Прохор! – устало ответил гость.

–– Тебя откуль черти-то несут, Родя? – поинтересовался мельник.

–– Издалёка, брат! Ажник из самого Хорезма! – пояснил гость. – Иди, спи! Дай мне покою!

Мельник тихо ушёл. Летняя ночь, как известно, коротка. Утром, едва занялся рассвет, на небе, посветлевшем и порозовевшем, погасли последние звёзды, зато на восточной стороне небесного, звёздного полога пурпурным цветом разгоралась роскошная красавица-заря, обещая ветреный день. Гостя, безмятежно спавшего на телеге, разбудил своим приходом хозяин подворья. Родий поднялся, но с телеги не слез, а, свесив ноги, глухо спросил:

–– Ты вроде как и не спал, а, Прохор? Шастал, небось, по двору вместо своего Полкана всю ночь, хозяйство своё стерёг?

Вместо ответа мельник подал гостю деревянный ковш с холодным квасом.

–– Испей вот, гостюшко, – предложил он.

Родий выпил, крякнул и произнёс хриплым голосом:

–– Ну и ядрён же у тебя квасок, Прохор!

–– На меду и на бруснике настоян! – довольным голосом похвалился мельник. – Варвара, хозяйка моя, мастерица на все руки. Всё может, многое умеет и дочерей с невесткой уму-разуму учит, яко хозяйство домашнее блюсти. Айда к реке, Родя, буркала там свои сполоснёшь холодной водичкой, да и морды тамо у меня поставлены, проверить надобно. Рыбы должно быть невпроворот, тако ушицы спозарань сварганим. Я вот для улова и зипун свой старый прихватил…

*****

На берегу реки оба приятеля присели на давно лежащее здесь брёвнышко, ожидая пока туман над речной гладью хоть немного рассеется, поднимется, поредеет. Утренняя туманная обстановка с медленно текущей водой в реке располагает к размышлениям, к философскому созерцанию. Мельник Прохор, по заведённой издавна привычке, кинул в воду горсть пшеницы и оба заворожённо уставились в плотную вату тумана и тихую воду. Вот из молочной пустоты медленно, будто нехотя, вылезла какая-то коряга, еле ползущая по течению. На серой массе коряги виднелось что-то неопределённое. Из-за разной плотности туманных пластов над поверхностью реки Прохору привиделось, что это, неопределённо-плывущее, будто бы как-то шевельнулось и… мельника, вдруг, обуял страх. Он ухватил Родия за плечо и изменившимся голосом заблеял: