Владимир Лазовик – Ты был лучше всех (страница 2)

Ритуал был отточен до автоматизма, до полного отсутствия мысли. Раскрутить три части с натужным, знакомым скрипом резьбы. Плеснуть в нижнюю емкость холодной воды из-под крана, не глядя, наощупь определяя нужный уровень. Засыпать в фильтр-воронку молотый кофе из жестяной банки. Кофе был дешевый, темной, почти горелой обжарки, его аромат был резким и плоским, как удар. Вера утрамбовала порошок обратной стороной ложки, с силой, словно пыталась вдавить в него хоть каплю смысла. Собрать конструкцию, туго затянув. Поставить на огонь.

Она прислонилась бедром к холодной столешнице, наблюдая, как сине-оранжевые языки пламени облизывают дно кофеварки. Несколько минут тишины, нарушаемой лишь шипением газа. А потом началось. Сначала робкое, сдавленное бульканье изнутри, будто что-то живое просыпалось в металлическом чреве. Затем звук нарастал, превращаясь в сердитое, клокочущее шипение, и, наконец, с последним сдавленным вздохом, струйки густой, черной, как смола, жидкости полились в верхний резервуар.

Она сняла кофеварку с огня и налила напиток в толстостенную белую кружку без рисунка. Пар обжег лицо. Первый глоток был наказанием. Густой, обжигающий, невыносимо горький. Но именно это ей и было нужно. Не наслаждение, а встряска. Электрический разряд для уставшего мозга.

Она сделала еще глоток, и горечь на языке смешалась с горечью в мыслях.

Эти конкурсы убивают авторов. Они не требуют таланта. Они требуют соответствия. Они как прокрустово ложе: если твоя история слишком длинная, слишком странная, слишком колючая – ей отрубят все лишнее. А если она слишком коротка и проста – ее растянут на стандартную форму, набив ватой из клише. И вот же везет кому-то. Вера живо представила себе какую-нибудь условную Светлану, которая ничего другого в жизни и не умеет, кроме как писать про любовь. Для которой "его глаза цвета летнего неба" – это не компромисс, а предел мечтаний, вершина художественного поиска. Она искренне льет слезы над своими героями, она от всего сердца верит в их выдуманные страсти. И конкурсы, почти все из них, только этого и требуют. Они созданы для таких Светлан. Они дают им сцену, микрофон и аплодисменты.

А для таких, как Вера, они – унижение. Сделка. Приходится ампутировать часть себя, прятать свои настоящие мысли, свои мрачные, изломанные сюжеты, и натягивать на себя улыбку, изображая, что тебе до смерти интересно, поцелует ли Аларик свою студентку в пятой главе или дотянет до шестой. Горечь кофе во рту стала почти материальной. Это был вкус ее компромисса. Она допила его залпом, поставила пустую кружку в раковину к остальным и пошла обратно к своему светящемуся прямоугольнику ада. Она была заправлена топливом. Можно было продолжать притворяться.

Решение принято. Словно переключатель щелкнул внутри, и апатия сменилась тусклой, но все же решимостью. Вера стянула с себя заношенный домашний свитер, отбросив его на кресло, где он присоединился к своим собратьям. Ее броней для выхода в мир стал плотный черный плащ, тяжелый, как вина, и высокие ботинки на толстой подошве, способные безропотно сносить любые невзгоды мостовых. Ключ в замке повернулся с сухим, окончательным щелчком, отрезая ее от кокона квартиры.

Она оказалась в полумраке лестничной клетки. Воздух здесь был еще гуще, еще старше, пропитанный запахом вековой пыли и холодом камня. Перила из кованого железа извивались вниз темными, застывшими змеями. Каждый ее шаг по стертым ступеням отдавался гулким эхом, которое тут же поглощали толстые, безмолвные стены.

И вот она снаружи.

Фальтико.

Город обрушился на нее не шумом, а тяжестью. Он нависал, давил, заключал в свои каменные объятия. Прямо над ее головой остроконечные шпили соседних зданий царапали низкое, свинцовое небо, словно скелетные пальцы. Фасады из потемневшего от времени и вечных дождей базальта были испещрены узорами горгулий, чьи искаженные в беззвучном крике лица, казалось, наблюдали за каждым прохожим. Улица была узким каньоном, вырезанным в теле города, а небо – лишь тонкой серой трещиной далеко наверху. Воздух, холодный и влажный, имел привкус мокрого камня и едва уловимый металлический привкус озона.

И посреди этой вековой готики жила другая эпоха. Вера подняла голову. Над крышами, между шпилями, протянулись две идеально гладкие, параллельные ленты из чего-то похожего на полированный обсидиан. Магнитная дорога. В этот самый момент по ней, в абсолютной, сверхъестественной тишине, скользнул аэробус. Это была не машина, а гладкая, бесшовная капсула из темного стекла, без колес, без выхлопа, без рева двигателя. Он проплыл над ней, как призрак в машине старого мира, его гладкая футуристическая форма была абсурдным, но гармоничным дополнением к резным узорам на камне внизу.

Ее путь лежал к одной из станций, встроенной прямо в массивную арку старого городского моста. Вера шла по брусчатке, гладкой и скользкой от постоянной влаги, ее ботинки издавали одинокий, четкий стук. Она миновала витрину антикварной лавки, где в пыльном полумраке застыли манекены в истлевших платьях, и кованые ворота, ведущие в сырой, пахнущий тленом двор-колодец.

Станция была симбиозом эпох. Древняя каменная кладка арок соседствовала с матовыми стальными панелями и голографическим расписанием, мерцавшим в воздухе синеватыми, дрожащими буквами. Платформа была пуста. Вера встала у края, и вскоре из-за поворота выплыл очередной бесшумный кокон. С легким шипением, словно вздох, перед ней открылись двери.

Внутри было стерильно и тихо. Она села у широкого окна. Аэробус плавно тронулся, и город развернулся под ней, как сложная, мрачная карта. Она летела над хаосом черепичных крыш, над лабиринтом узких улиц, мимо каменных лиц горгулий, заглядывая в окна, за которыми текла чужая, неведомая жизнь. Этот полет давал странное чувство отстраненности, превращая ее из участника в чистого наблюдателя.

Через несколько минут аэробус так же плавно и бесшумно замедлил ход. Голографическая надпись над дверью сменилась на «Торговые ряды. Старый порт». Вера вышла из стерильной тишины капсулы в совсем другую атмосферу. Здесь воздух был гуще, пах солью, жареными каштанами и чем-то старым, сладковато-трупным – запахом блошиного рынка. Она стояла на пороге царства выброшенных историй, и ее собственная на мгновение показалась не такой уж и важной.

Ряды были похожи на вскрытые вены старого города, из которых на грязные прилавки вытекали чужие жизни. Воздух, густой и слоистый, можно было резать ножом: здесь запах ржавого железа смешивался со сладковатой вонью истлевшей ткани, а аромат жареных каштанов перебивался резким аптечным духом нафталина. Вера двигалась сквозь толпу, как сомнамбула, ее взгляд скользил по горам хлама, выискивая ту самую, единственную деталь.

На развале, устроенном прямо на потертом ковре, она заметила музыкальную шкатулку. Не изящную безделушку, а тяжелый ящичек из потемневшего ореха с инкрустацией из потускневшей латуни. Старик с пергаментными пальцами, хозяин развала, поднял крышку. Вместо привычной балерины, крошечный скелет из слоновой кости, закрепленный на пружинке, дергался в макабрическом танце под тонкую, дребезжащую мелодию, похожую на плач заводной мыши. Вера смотрела на это мгновение, представив, как Аларик дарит такую своей возлюбленной. Нет. Слишком театрально. Слишком на поверхности. Это была бы деталь для плохого фильма, а не для романа, пусть даже и вымученного. Она молча покачала головой и пошла дальше.

Следующий прилавок был завален медицинскими диковинами. В раскрытом деревянном футляре, на потертом багровом бархате, покоился набор хирургических инструментов. Изогнутые зажимы, тонкие, как иглы, скальпели, костяные пилы. Их холодная, отполированная сталь манила своей смертоносной элегантностью. Вера даже протянула руку, чтобы коснуться прохладного металла, но вовремя отдернула. Нет. Это была жестокость физическая, ясная, препарирующая. Аларик был мучителем душ, а не плоти. Этот реквизит превратил бы его из трагического героя в банального мясника.

Дальше ее внимание привлек веер из черного дерева и траурного кружева, брошенный поверх стопки пожелтевших нот. Он был изящен, хрупок, словно крыло огромной ночной бабочки. Она представила его в тонких пальцах своей героини. Но этот образ тоже не складывался. Веер был оружием флирта, хрупким щитом для кокетства. Он принадлежал эпохе балов и интриг, а ее история, даже в ее лживой версии, была о другом – о первобытной страсти, о столкновении двух одиночеств. Этот веер был слишком светским, слишком… человеческим.

Она остановилась у ящика, наполненного старыми дагерротипами и фотографиями. Десятки лиц смотрели на нее из прошлого. Строгие мужчины с тяжелыми бакенбардами, женщины в тугих корсетах с застывшими, вымученными улыбками, серьезные дети, похожие на маленьких стариков. Каждое лицо – целый мир, законченная история со своей завязкой, кульминацией и, очевидно, финалом. Она не могла использовать их. Чужие финалы не годились для ее начала. Они не оставляли пространства для воображения, их взгляды были слишком полны собственных, давно отживших трагедий.

Вера вздохнула. Все это было слишком громким, слишком определенным. Слишком много кричало о себе. А ей нужен был шепот. Намек. Незаконченная фраза, которую можно было бы додумать самой. Пустота, которую можно было бы заполнить своим вымыслом. С этими мыслями, так и не найдя ничего подходящего, она уже было повернула к выходу, как вдруг ее взгляд зацепился за что-то другое.