Владимир Лазовик – Ты был лучше всех (страница 1)
Владимир Лазовик
Ты был лучше всех
Глава 1. Кожа и пыль
Курсор пульсировал на экране, как нерв на оголенном зубе. Ровный, безжалостный, беззвучный метроном, отмеряющий секунды ее ничтожности. Вера смотрела на него, не моргая, пока буквы перед глазами не расплылись в серый мох. Пальцы, застывшие над клавиатурой, ощущали липкое, надышанное тепло пластика.
Она забыла вспомнить, что когда-то любила.
Строчка висела на белом поле документа, словно пришпиленная энтомологом бабочка с обломанными крыльями. Красиво. Претенциозно. И до тошноты мертво. Сухая выжимка из чужих романов, фальшивая монета, отчеканенная для слепых оценщиков.
– Тьфу, бредятина, – выдохнула Вера в спертый воздух комнаты.
Ее палец, как по команде, нашел прохладную гладь клавиши Backspace и принялся методично, с сухим клацаньем, пожирать букву за буквой. Она стирала не просто слова. Она стирала саму себя, ту версию, что соглашалась на эту ложь, на эту вымученную позу.
Что я делаю? Мысль была не новой, но сегодня она ощущалась особенно острой, как осколок стекла под кожей. Пишу то, чего не хочу. Леплю уродцев из чужого теста, лишь бы протолкнуть их на очередной конкурс, лишь бы бледная тень чужого признания упала на мое имя. От собственных мыслей, от этого внутреннего торгашества уже сводило скулы. Когда же? Когда я смогу писать не для того, чтобы меня заметили, а потому что не могу молчать? Когда слова снова станут не инструментом, а продолжением крови?
Комната, ее кокон, ее склеп для нерожденных историй, отвечала ей густым молчанием. Это была не квартира, а архив упадка. Воздух, плотный и вязкий, пах вчерашним остывшим кофе и призраком пыли, слежавшейся в углах. Свет от единственной лампы, болезненно-желтый, выхватывал из полумрака позвонки книжных стопок, громоздившихся на полу, на подоконнике, на стуле. Они были похожи не на источник мудрости, а на надгробия тех авторов, что смогли. Тех, кто не торговался.
Стены, оклеенные обоями неопределенного, выцветшего цвета, казалось, впитали в себя все ее вздохи, все невысказанные фразы. Где-то за ними текла другая, настоящая жизнь – с голосами соседей, с гулом машин, – но сюда она доносилась лишь глухим, едва различимым эхом. Здесь единственной музыкой был гул старого холодильника и шелест ее собственного дыхания.
Вера откинулась на спинку стула. Его скрип прозвучал оглушительно. Она провела рукой по шершавой поверхности стола, ощутив под пальцами крошки и крупинки бумажной трухи. Ее взгляд упал на город за окном. Он был там, огромный, равнодушный, переливался огнями, как чешуя гигантской рыбы, но Вера чувствовала себя отделенной от него невидимой, непробиваемой мембраной. Она была не жителем, а профессиональным наблюдателем, подглядывающим в щель.
И снова взгляд вернулся к монитору. К пустоте, на которой снова начал свой безжалостный танец одинокий курсор. Пустота была честнее. Честнее, чем любая строчка, которую она могла бы сейчас написать.
Пустота на экране была честным зеркалом. В нем отражалась не комната, а сама суть ее положения, застывшего, как насекомое в янтаре. Конкурсы. Это слово имело для нее привкус аптечной микстуры – горькой, но необходимой для выживания. Она представляла их как огромный, безликий механизм, сверкающий хромированными деталями и неоновыми вывесками с заманчивыми названиями: «Новая волна романтики», «Золотое перо любви», «Кровавая луна». Бездушные ярмарки тщеславия, где издатели, словно фермеры на рынке, выискивали не самый диковинный фрукт, а самую стандартную, ходкую картошку, которая гарантированно продастся.
И Вера, сцепив зубы, выращивала эту картошку.
Сейчас на ее жестком диске умирал в муках черновик под названием «Поцелуй вечности». Главный герой – вампир Аларик, разумеется, с глазами цвета грозового неба и многовековой скорбью во взгляде. Героиня – неловкая, но очаровательная студентка-искусствовед, которая, конечно же, видит в нем не монстра, а страдающую душу. Их диалоги были выверены до скрипа, пропитаны сахарным сиропом предсказуемости. Она знала, что нужно жюри. Нужен легко узнаваемый каркас, на который можно навесить пару-тройку «оригинальных» деталей – пусть вампир, к примеру, цитирует не Байрона, а Рембо, а героиня увлекается не живописью, а таксидермией. Но скелет оставался неизменным. Это была не литература, а сборка мебели из Икеи по инструкции.
Она делала это, потому что была никем. Просто Вера Астахова, автор одного провального романа, о котором критики написали, что он «слишком старается быть умным». Она была песчинкой на огромном пляже, и чтобы ее заметили, ей нужен был громкий рупор. Победа в конкурсе – это и был рупор. Это был золотой билет, пропуск за кулисы, где сидят настоящие издатели с настоящими контрактами. Ей нужно было лишь раз, всего один раз, сыграть по их правилам. Выиграть. Получить аванс, имя на обложке, строчку в биографии. И вот тогда, она верила в это с отчаянием утопающего, она получит право. Право писать то, что рвалось из нее на самом деле.
А рвалось совсем другое. Не бархат и кружева вампирских балов, а ржавчина и паутина заброшенных психлечебниц. Ее пальцы чесались не от желания описывать прохладную кожу бессмертного любовника, а от потребности препарировать неровные, гноящиеся швы человеческой психики. Ей хотелось писать о тихом скрежете безумия в голове у домохозяйки, которая слишком долго смотрела на узор на обоях. О маньяке, который боится не полиции, а отражения в витрине магазина. О клаустрофобии не в лифте, а внутри собственного брака. Ее жанр был там, в темноте, где психология становилась ужасом, а ужас – слишком узнаваемой психологией.
Но для этого мира не было конкурсов с блестящими названиями. Этот мир нужно было строить самой, камень за камнем. А для строительства нужен был фундамент. И она, проклиная себя, месила цемент для этого фундамента из вампирской тоски и девичьих грез. Нужно было лишь раз склонить голову, чтобы потом поднять ее навсегда. Так она говорила себе каждый день, открывая файл с Алариком. И каждый раз ложь становилась все более вязкой и менее убедительной.
Ее дом был продолжением ее разума – загроможденным, пыльным и полным призраков. Беспорядок здесь был не хаотичным, а застывшим, словно лава после извержения. Он укоренился, стал частью интерьера. На кофейном столике – кладбище кружек с коричневыми ободками на дне, каждая – памятник одному давно ушедшему утру. Рядом с ними – тарелка с окаменевшей корочкой пиццы, молчаливый свидетель ужина недельной давности. Одежда не висела в шкафу, а жила своей жизнью, сползая с кресла мягким, усталым водопадом.
Книги, ее бывшие друзья и нынешние немые укорители, стояли неровными, шаткими башнями, грозя обрушиться от неверного движения или слишком глубокого вздоха. Пыль лежала на их обложках, на широких листьях умирающего фикуса, на черной глади выключенного телевизора. Это была не просто пыль, а мягкий, бархатный саван, которым время укрывало все, до чего Вера не хотела дотрагиваться.
И сквозь все это, пропитывая каждую частицу воздуха, сочилось одиночество. Не то благородное уединение творца, о котором пишут в романах, а вязкое, бытовое, серое. Одиночество, которое не купишь; такое выдают людям бесплатно, как проездной на поезд в никуда. Оно было вторым, невидимым жителем этой квартиры. Оно сидело на пустой половине кровати, смотрело на Веру из ее собственного отражения в темном оконном стекле и дышало вместе с ней одним и тем же затхлым воздухом. Тишина здесь была не отсутствием звука, а его активным поглотителем, она всасывала в себя гул холодильника и далекий вой сирены за окном, оставляя лишь звенящую пустоту.
Стены начали давить. Воздух стал слишком густым для вдоха. Аларик, ее картонный вампир, требовал деталей, фактуры, чего-то, за что можно было бы уцепиться. Он был плоским, как вырезанная из журнала фигурка, и чтобы придать ему объем, ей нужен был реквизит. Настоящий. Что-то с историей, с отпечатками чужих пальцев, с запахом чужой жизни.
Мысль пришла внезапно, как приступ кашля. Блошиный рынок. Субботний базар на окраине города, где прошлое распродавалось за бесценок. Место, где каждая вещица – от треснувшей фарфоровой чашки до ржавого ключа без замка – была осколком чьей-то истории.
Нужно развеяться. Нужно вдохнуть в легкие воздух, пропитанный не собственной апатией, а запахом нафталина, старого дерева и дешевых духов. Нужно потрогать чужие вещи, чтобы на мгновение забыть о своих. Вера встала, стряхивая с себя оцепенение. Она шла на охоту. Не за сокровищем, нет. За какой-нибудь мелочью. Старой ручкой. Записной книжкой. Потускневшим портсигаром. За любой частичкой материального мира, которая могла бы стать мостиком в ее вымышленный, многострадальный роман и подарить хоть толику вдохновения, хоть каплю подлинности этому вымученному обману.
Кухня встретила ее тем же молчаливым упреком, что и остальная квартира. На конфорке газовой плиты застыли радужные разводы от сбежавшего супа, рядом – крошки от утреннего тоста, уже неотличимые от пыли. Вера проигнорировала их. Ее целью была старая гейзерная кофеварка, заслуженный ветеран бесчисленных бессонных ночей, ее маленький алюминиевый алхимический аппарат.