Владимир Лазовик – Ты был лучше всех (страница 3)

Именно в тот момент, когда разочарование уже начало кристаллизоваться в знакомую тяжесть на плечах, ее взгляд зацепился. Не плавно скользнул, а именно вцепился, как ястреб в добычу. Предмет не кричал о себе, он молчал, но его молчание было оглушительным.

Он лежал на краю стола, заваленного потускневшим столовым серебром и разномастными флаконами из-под духов. Дневник. Или, может, просто записная книга. Его прямоугольная форма была идеальной, углы лишь слегка скруглены временем, а не небрежностью. Он был лишен каких-либо надписей, тиснений, вензелей – голая, чистая функция. Но его переплет… Это была кожа. Не гладкая, лакированная, а матовая, темно-коричневая, почти черная, с сетью тончайших трещинок, похожих на высохшее русло реки. Она хранила следы прикосновений сотен, а может, и тысяч пальцев. Это была кожа, которая жила.

Вера протянула руку, и ее пальцы встретили неожиданное тепло, словно книга все еще хранила жар рук своего последнего владельца. Она была тяжелее, чем выглядела. Весомая. Субстанциональная. Поддев ногтем край, она открыла ее. Воздух качнулся, выпустив из плена древний, сложный запах – смесь сухой пыли, едва уловимой сладости тлеющей бумаги и чего-то еще, чего-то терпкого, похожего на запах выделанной кожи и засушенных трав.

Страницы были не белыми, а цвета слоновой кости, плотные, с чуть шероховатой поверхностью. И они были исписаны. Сплошь. Убористым, летящим, но при этом на удивление разборчивым почерком. Чернила, выцветшие от времени до оттенка сепии, покрывали листы почти без полей, без абзацев, сплошным потоком сознания. Это был не аккуратный дневник с датами, а лихорадочная исповедь, выплеснутая на бумагу. Вера бездумно перелистывала страницы, ощущая под пальцами легкую рябь от давления пера. Текста было немерено, целый океан чужих слов.

Она могла бы закрыть его и уйти, но что-то заставило ее остановиться. Ее взгляд упал на одну из страниц, раскрытых почти посередине. Здесь почерк менялся. Он становился крупнее, размашистее, буквы были выведены с яростным, почти каллиграфическим нажимом, словно автор вложил в них всю свою силу, всю свою боль. Четыре слова занимали почти половину листа, они не были частью общего текста, они были самостоятельным заявлением. Вердиктом.

Только я мог тебя спасти

Фраза ударила Веру, как физический толчок. Не в мозг, а куда-то глубже, в солнечное сплетение. В ней не было пафоса или сентиментальности. В ней была абсолютная, пугающая убежденность. Квинтэссенция трагедии, выраженная в четырех словах. Коротко. Ёмко. И бесконечно, унизительно лучше, чем ее собственная вымученная строчка: «она забыла вспомнить, что когда-то любила». То было кружево из слов, а это – удар кастетом.

Вера захлопнула дневник. Звук получился глухим, окончательным. Она подняла глаза на продавца – беззубого старика с мутными, как стоячая вода, глазами.

– Сколько? – ее собственный голос прозвучал хрипло.

Старик пожал плечами, не проявив к товару ни малейшего интереса. Он назвал цену, смехотворную, цену пустого блокнота. Вера, не торгуясь, отсчитала монеты, звеневшие в холодной ладони.

Она забрала дневник. Он лежал у нее в руках, тяжелый и теплый. Она не просто купила старую вещь. Она чувствовала это всем своим существом. Она купила чужую тайну.

Глава 2. Голос в чернилах

Обратная дорога в бесшумном аэробусе была похожа на возвращение из долгого паломничества. Весь шум и гвалт блошиного рынка остались там, внизу, в старом порту, а здесь, в стерильной капсуле, скользящей над готическими шпилями Фальтико, была только тишина и она. И он. Теплый, плотный прямоугольник, лежащий на ее коленях. Она не убрала его в сумку, неся на руках, как нечто драгоценное или тяжелобольное.

Ключ в замке повернулся, и квартира встретила ее тем же запахом застоявшегося одиночества. Но сегодня он ощущался иначе. Не как приговор, а как необходимое условие. Сцена, на которой сейчас должно было начаться представление.

Едва она закрыла за собой дверь, карман ее плаща завибрировал. На экране высветилось: «Лада».

– Ну что, жива, отшельница? – голос Лады в динамике был именно таким, каким Вера его помнила: ровным, с легкой хрипотцой и пропитанным сарказмом, как дорогая сигара – дымом.

– Живее всех живых, – ответила Вера, проходя в комнату. Она говорила в пустоту перед собой, одновременно выполняя ритуал возвращения.

Первым делом – дневник. Она не бросила его на кофейный столик, не сунула на полку. Она подошла к своему письменному столу, эпицентру ее вселенной, и с почти религиозной осторожностью положила его в самый центр, на расчищенное от бумаг и кружек место. Он лег идеально, словно всегда там и был.

– Как успехи с графом Дракулой? Уже обратил в бессмертие половину женского населения города? – продолжала Лада, пока Вера, прижав телефон плечом к уху, стаскивала с себя тяжелый, влажный плащ. Он упал на спинку стула с глухим шорохом.

– Двигается. Скрипит, – бросила Вера, расшнуровывая ботинки. Каждый из них упал на пол с тяжелым, усталым стуком. В комнате стало ощутимо тише. – Слушай, я сегодня была на блошином рынке.

– Ого. Выбралась из своей берлоги? Неужели понадобился свежий воздух, чтобы описать очередную сцену удушья? – в голосе Лады не было злобы, лишь привычная ирония, их способ общения.

– Я нашла… вещь.

Вера замолчала, стягивая через голову свитер. На мгновение мир сузился до шороха шерсти и темноты. Когда она вынырнула, ее волосы были взъерошены, а на коже выступили мурашки от прохладного воздуха квартиры. Она осталась в одной майке.

– Вещь? Интригующе. Старинный канделябр? Череп с откидной крышкой?

– Дневник, – выдохнула Вера, подходя к столу и глядя на свою находку сверху вниз. Кожаный переплет казался почти черным в желтом свете лампы. – Старый, в коже, без единой надписи. И он весь исписан. От корки до корки.

– Мм, реквизит для вампира? Чтобы он мог томно перелистывать страницы, вспоминая свою давно усопшую любовь номер триста сорок семь?

– Нет. Это другое. – Вера провела пальцем по переплету, ощущая его сухую, потрескавшуюся текстуру. – Там… там такой почерк. И мысли… Это не просто записи о погоде. Там одна фраза…

Она замолчала, вспоминая эти размашистые, яростные буквы.

– И какая же фраза заставила тебя потратить последние деньги? «Купить молока»?

– «Только я мог тебя спасти», – произнесла Вера почти шепотом, и эти слова в тишине ее комнаты прозвучали весомо и страшно.

На том конце провода повисла пауза. Впервые за весь разговор ирония Лады дала сбой. Наконец, она произнесла, и в ее голосе уже не было сарказма, только спокойная констатация:

– Звучит как отличная эпитафия для очередного мертвеца в твоих триллерах, которые ты не пишешь. Ладно, не буду отвлекать от прокрастинации. Позвони, если решишь сжечь этот артефакт или вызвать экзорциста.

Короткие гудки.

Разговор оборвался, и цифровая связь с реальным миром прервалась. Тишина, хлынувшая в комнату, была густой и напряженной. Вера осталась одна.

Она и голос в чернилах.

Она двинулась вглубь комнаты, к шкафу, похожему на темный саркофаг. Распахнула створки. Там, в полумраке, висели вещи для внешнего мира – строгие, держащие форму, лживые. Вера потянулась не к ним. Она извлекла из недр ворох чего-то мягкого и бесформенного.

Сняв майку, она на мгновение застыла, ощущая, как прохладный, неподвижный воздух квартиры касается ее кожи, ложится на плечи тонким, невидимым слоем пыли. Сбросила джинсы, их грубая ткань с тихим шорохом сползла по ногам. Секунда наготы в собственном доме – и она облачилась в свою настоящую униформу. Старые, серые, почти бесцветные от стирок штаны из мягкого трикотажа, не держащие никакой формы, и растянутая футболка с выцветшим, растрескавшимся принтом давно забытой музыкальной группы. Эта одежда не сковывала, не диктовала, как сидеть или стоять. Она была уступкой, капитуляцией перед усталостью. Собрав волосы в небрежный узел на затылке и закрепив их потрепанной резинкой, Вера наконец стала собой – той версией, которую никто, кроме стен этой квартиры, не видел.

И в этот самый момент тишину пронзил резкий, цифровой писк.

Будильник на телефоне. 19:00.

Звук был отвратительным, требовательным, как скрип ногтей по стеклу. Он вонзился в мозг, безжалостно выдергивая ее из тумана размышлений о новой находке. Вера с тяжелым вздохом провела пальцем по экрану, убивая писк. Приговор. Пора садиться за роман.

Она села за стол, бросив взгляд на светящийся монитор, где ее ждал открытый документ. На экране – очередная сцена ее мучений. Вампир Аларик только что прижал главную героиню, Изабеллу, к холодной кирпичной стене старой библиотеки. Она, естественно, дрожит, но не от страха, а от… чего? Вера сама еще не решила, от чего именно. От «запретного влечения»? От «осознания его нечеловеческой силы»? Перед ней стояла тошнотворная дилемма: вложить в уста Аларика либо банальное «Ты играешь с огнем, дитя», либо претенциозное «Твоя душа пахнет жимолостью и упрямством».

Ее пальцы застыли над клавиатурой. Взгляд невольно сместился с фальшивой драмы на экране на реальный, материальный объект, лежащий рядом. На тяжелый кожаный дневник. Там, в четырех словах, было больше правды и боли, чем во всех ее ста пятидесяти страницах о вампирах. Она отвела глаза и заставила себя снова посмотреть на курсор, пульсирующий в конце абзаца. Работа ждала.